Блокадная книга

Даниил Гранин, Алесь Адамович



* * *

000 БЛОКАДНЫХ ДНЕЙ



000 дней противостоял Ленинград вражеской осаде, равным образом кажинный с сих дней был отмечен высокой бедовый равным образом собственным горбом нажитый доблестью ленинградцев. Никакие нищенство да страдания блокадного времени неграмотный поколебали их верности социалистической Родине.

Грандиозная сшибка вслед за Ленинград началась во первой половине июля 0941 года, эпизодически немецко-фашистские войска, захватившие пакет Прибалтики, устремились для городу получай Неве. В планах гитлеровского командования его захвату отводилось важное место. Оно учитывало малограмотный всего лишь экономическое да стратегическое достоинство города Ленина, только да оный факт, зачем дьявол является колыбелью Великого Октября. Захват Ленинграда по части расчетам немецких генералов потребно был предшествовать взятию Москвы.

По указанию Политбюро ЦК ВКП(б) Ленинградская партийная организация, представлявшая из себя боевой, двужильный летучка партии, возглавила всю политическую, военную равно хозяйственную дни города. В мгновенный эпоха во действующую армию изо Ленинграда было направлено 000 тысяч человек. На создание вооружения, снаряжения да боеприпасов к фронта переключились ведущие отрасли ленинградской промышленности.

Партийная формирование Ленинграда выступила инициатором создания народного ополчения — одной с как никогда массовых форм участия советских людей на вооруженной борьбе не без; фашистскими захватчиками. В поток июля — сентября было сформировано 00 ополченческих дивизий, вобравших на себя лучших представителей рабочего класса да интеллигенции Ленинграда. Семь с сих дивизий, получив обязательный разбитной опыт, стали немного спустя кадровыми.

На участок ушла большая деление сил Ленинградской партийной организации. В первые полгода войны возлюбленная дала Вооруженным Силам 00 тысяч коммунистов — с гаком трети своего состава. В части армии да флота влилось неподалёку 000 тысяч комсомольцев — юношей равным образом девушек.

Неся огромные потери, гитлеровцы рвались ко Ленинграду. В начале сентября им посчастливилось иссякнуть ко его юго-западным окраинам, грабить Шлиссельбург. Связь со страной по мнению суше оказалась прерванной. Враг предпринимал попытки вломиться во город, же советские войска равно ополченцы стояли насмерть. В конце сентября атаки противника прекратились. «Победа во оборонительных сражениях держи подступах ко Ленинграду, — вспоминал опосля Г. К. Жуков, командовавший во сентябре 0941 лета войсками Ленинградского фронта, — была достигнута совместными усилиями всех видов вооруженных сил да родов войск, опиравшихся во своей борьбе сверху героическую подспорье населения города… История войн безграмотный знала такого примера массового героизма, мужества, трудящийся да доблестный доблести, какую проявили защитники Ленинграда. Огромная дело на этом ленинградских муниципальный да областнои партийных организации, их умелая равно оперативная организаторская движение да офигенный достоинство у населения равно на войсках». 0 Жуков Г. К. Воспоминания равным образом размышления, т. 0. Изд. 0-е. М., 0983 с. 069.

Срыв планов врага в соответствии с захвату Ленинграда имел важное военно-стратегическое значение. Советские войска невыгодный только лишь оборонялись, же да переходили ко активным действиям, лишая гитлеровское водительство внутренние резервы перекинуть дробь своих сил получи московское направление.

Блокированный врагом столица стал главной базой оборонявших его войск, их основным арсеналом. Несмотря нате острую нехватку топлива равным образом электроэнергии, во темных равным образом холодных цехах собирались танки, изготовлялись артиллерия да минометы, боеприпасы, справа равным образом обмундирование. Часть произведенной во Ленинграде военной продукции была переправлена воздушным порядком советским войскам, сражавшимся бери московском направлении.

Осенью на Ленинграде развернулось патриотическое общее направление из-за изделие народного фонда обороны страны; ленинградцы отдавали во бумага обороны близкие сбережения, отчисляли ресурсы с заработной платы, жертвовали драгоценности. Сотни тысяч рублей возьми постройку доблестный техники были заработаны бери воскресниках. Общая итог средств, внесенных ленинградцами во бумага обороны ко октябрю 0941 года, составила рядом 000 миллионов рублей.

В условиях блокады починок был основным источником пополнения войск Ленинградского фронта. В самое тяжелое времена — первую блокадную сезон равным образом зиму — дьявол дал вооруженным силам побольше 00 тысяч новых бойцов. Это было особое пополнение—люди, познавшие страдания блокады, пережившие летальный исход родных да близких, готовые бояться сравнительно не без; чем захватчиков отнюдь не щадя жизни.

Каждые кальпа тысячи мужчин равным образом женщин изо групп самозащиты равным образом противопожарных постов жилых домов дежурили получи крышах. Вместе вместе с бойцами МПВО они тушили зажигательные бомбы, разбирали завалы, спасали людей из-под обломков рухнувших зданий. Несмотря получи интенсивные вражеские бомбежки да обстрелы, жизненные центры города продолжали действовать. Пример ленинградцев до сей времени разок доказал, который небезуспешный сопротивление врагу зависит безвыгодный исключительно через боеспособности армии, однако равным образом через участия на борьбе только народа.

Потерпев неудачу на попытке захватить Ленинградом штурмом, немецко-фашистское водительство избрало своими орудиями голод, холод, стирание города авиацией равно тяжелой артиллерией. В документе гитлеровского генерального штаба, называвшемся «О блокаде Ленинграда», бессовестно заявлялось в отношении твердом намерении поставить на одну доску Ленинград вместе с землей, до конца стереть со лица земли его население.

Отрезанные через Большой земли, защитники Ленинграда сражались неграмотный на одиночестве. Неразрывными нитями они были связаны со страной, из многомиллионным советским народом. Партия делала всё-таки возможное, так чтобы облегчить место блокированного Ленинграда из его 0,5-миллионным населением. В конце августа 0941 годы во столица прибыла рабочая группа ЦК ВКП(б) равно Государственного Комитета Обороны «для рассмотрения равным образом решения… всех вопросов обороны Ленинграда да эвакуации предприятий равным образом населения». 0 История Коммунистической партии Советского Союза, т. V, кн. 0. М., 0970, с. 020. В комиссию входили елда ЦК, зам Председателя СНК советы А. Н. Косыгин, участник ЦК, нарком Военно-Морского Флота Н. Г. Кузнецов, руководящий Военно-Воздушными Силами Красной Армии П. Ф. Жигарев, владыка артиллерии Красной Армии Н. Н. Воронов. На основе предложений комиссии ГКО принял правило «О транспортировке грузов для того Ленинграда», которым предусматривалась снабжение во место продовольствия, вооружения, боеприпасов равно горючего водным толком сквозь Ладожское озеро.

Организация продовольственного снабжения Ленинграда превратилась на одну с важнейших государственных задач. По призыву ЦК ВКП(б) большую работу сообразно оказанию всенародной помощи городу Ленина развернули ЦК компартий союзных республик, крайкомы да обкомы. Общее управление обеспечением города продовольствием возлагалось бери члена Политбюро ЦК, заместителя Председателя СНК союз А. И. Микояна. В сентябре ГКО направил на Ленинград наркома торговли РСФСР Д. В. Павлова, назначив его своим уполномоченным соответственно продовольственному снабжению войск да населения.

Обкому равным образом Ленинградскому горкому партии, коммунистам Северо-Западного речного пароходства, морякам Ладожской военной флотилии понадобились нечего сказать героические активность пользу кого того, с намерением нормализовать перевозки в соответствии с осенней Ладоге. Вражеские самолеты бомбили катера, буксиры да баржи, совершали нападение из-за наездом сверху строящиеся портовые сооружения равно причалы. Многие свида были потоплены alias затонули нет слов времена штормов. Тем безвыгодный не в таковой степени накануне середины ноября на Ленинград было доставлено 05 тысяч тонн продуктов питания, сотни тонн горючего, значительное часть боеприпасов да вооружения.

Наряду от перевозками по мнению Ладоге обеспечение грузов на Ленинград осуществлялась равно до воздуху. По распоряжению ГКО получай ленинградских трассах работали летчики Особой северной авиагруппы равным образом Московской авиагруппы особого назначения, прикрываемые истребителями. Им приходилось реять на любую погоду, денно да ночью, на условиях господства вражеской авиации на воздухе, которая охотилась ради на редкость перегруженными транспортными машинами. С сентября объединение декабрь 0941 возраст во Ленинград воздушным хорошенько было доставлено сверху 0 тысяч тонн продуктов питания да 0660 тонн боеприпасов равно вооружения.

Несмотря бери предпринимаемые партийными равным образом советскими органами героические усилия, продовольствия поступало меньше, нежели его требовалось городу равно фронту. В перемещение сентября — ноября нормы выдачи питание населению снижались пяток раз. Резко сократилась суточная предписание питания во войсках. С 00 ноября ленинградцы стали извлекать самую низкую хлебную норму вслед за поголовно ступень блокады: рабочая сила — 050 граммов, до этого времени накипь категории — 025 граммов. Фактически самый маленький пайка выдавался два третям населения блокированного города, которым пришлось особенно тяжело. Кусочек суррогатного хлеба, содержавшего по 00 процентов различных примесей, теперь стал почитай единственным продуктом питания, — остальное выдавалось во больно ограниченном количестве, со задержками да перебоями.

Вместе от голодом получай ленинградцев обрушились равно отдельные люди бедствия. Нехватка топлива повлекла из-за на лицо остановку турбин электростанций. С ноября 0941 годы через силок были отключены многие заводы равно фабрики, коммунально-бытовые учреждения, трамвайные равным образом троллейбусные линии. Прекратилась вручение солнечный энергии во дома, вышли изо строя акведук равным образом канализация.

Острый изъян питания, чем свет наступившие холода, изнурительные пешие переходы возьми работу равным образом домой, нервная опасность сказались держи здоровьишко людей. Темп смертности промежду населения вместе с каждой неделей неумолимо рос. Главной причиной была дистрофия, голодное истощение.

Партийная формирование Ленинграда приняла самые жесткие мероприятия объединение экономии продовольствия, строжайшему распределению продуктов питания равным образом топлива. В декабре Военный синод Ленинградского фронта сделай так получи и распишись крайнюю меру, постановив изобразить населению города паче 000 тонн продовольствия изо неприкосновенных запасов, хранившихся во Кронштадте да бери фортах.

Положение Ленинграда в глубину беспокоило партию равным образом правительство, всех советских людей. Неоднократно предпринимались попытки прорвать блокадное кольцо, так сил ради сего вновь безвыгодный хватало. В ноябре—декабре 0941 возраст советские войска разгромили противника около Тихвином да отбросили его из-за Волхов. Эта достижение означала избавление через голодной смерти тысяч людей, этак на правах посредством Ладожское водоем — единственную оставшуюся коммуникацию — Ленинград сохранил связность со страной.

По указанию ЦК партии за озеру во минутный эра была проложена ледовая трасса, названная через некоторое время ленинградцами Дорогой жизни. Коллективы промышленных предприятий выделили автомашины да технику, инженеров да рабочих. Горком партии направил для трассу 00 коммунистов комиссарами автомобильных колонн. Для проведения политической работы бери трассу объединение партийной мобилизации было опять же послано с гаком 000 лицо из ленинградских предприятий. По инициативе коммунистов да комсомольцев развернулось перемещение водителей-двухрейсовиков; отдельные шоферы успевали творить ажно по части 0–4 рейса во сутки.

Тяжел равно опасен был дело работников трассы. Машины попадали лещадь бомбежки, проваливались на полыньи, моторы глохли нате морозе, же продвижение безграмотный прекращалось. Увеличивался целый короб грузов блокированному городу, синхронно шла равно отправка населения на бездна страны, вывозилось оборудование, необходимое в целях военной промышленности.

По указанию правительства железнодорожные составы из продовольствием пользу кого Ленинграда пропускались во первую очередь. О поступлении грузов для перевалочные базы повседневно докладывалось Государственному Комитету Обороны. Более 050 партийных равным образом советских работников, выехавших изо Ленинграда получи узловые станции, во ближайшие областные центры, дружно вместе с представителями местных органов содействовали ускоренной отправке продовольствия осажденному городу.

052 дня действовала ледовая Дорога жизни. За сие срок до ней была доставлена 061 тысяча тонн грузов, изо них 062 тысячи тонн продовольствия. Из Ленинграда было эвакуировано подле 050 тысяч человек. «История ладожской дороги, — писала 0 мая 0942 лета «Правда», — сие дастан что до мужестве, настойчивости равно стойкости советских людей».

Благодаря мастерски организованным перевозкам в области Ладожской ледовой трассе содеялось заметное развитие продовольственных запасов. Это позволило от 05 декабря 0941 годы по мнению 01 февраля 0942 лета три раза умножить нормы выдачи содержание ленинградцам равным образом повысить нормы по части другим продуктам питания. Как да во начале введения карточной системы, рабочие руки стали добывать что ни день 000 граммов хлеба, служащие — 000, иждивенцы равно детвора — 000 граммов. Наступил желанный перемена во снабжении населения продовольствием.

В декабре 0941 годы аппарат Ленинградского горкома партии постановило основать специальные лечебные учреждения (стационары) к в наибольшей степени истощенных жителей. Десять — двадцать дней, проведенные на стационарах, поднимали превалирующая больных в ноги, возвращали их ко жизни да труду. В самый головоломный времена блокады во больше нежели ста стационарах восстановили близкие силы 04 тысячи ленинградцев, главным образом рабочая сила фабрик равно заводов. В апреле 0942 годы умереть и отнюдь не встать всех районах города открылись столовые повышенного типа, рассчитанные бери траханье больных дистрофией первой да дальнейший степени. К концу июля поблизости 060 тысяч ленинградцев смогли откорректировать во них свое здоровье. Поисками эффективных путей борьбы от алиментарной дистрофией да разработкой рациональной системы питания занимались видные ученые-медики да научные учреждения.

Партийные да советские органы особую заботу проявляли касательно детях. По решению совет горкома партии, принятому на январе 0942 года, были открыты столовые ради школьников младшего да среднего возраста. Горячую пищу во них стали систематически приобретать почти 00 тысяч детей. Весной на Ленинграде действовало с сто детских домов, приютивших 03 тысяч ребят.

В начале января 0942 годы Ленинградский горком партии обсудил проблема в рассуждении наведении элементарного что-то около во домах. Работники райкомов равно райисполкомов, секретари партийных организаций, руководители предприятий да учреждений, комсомольские равно профсоюзные активисты обходили гетто вслед кварталом, устанавливая получи месте размер равным образом склад необходимой помощи. Многие инспектирующие самочки на волоске держались возьми ногах с слабости равно истощения. В домах устанавливались кипятильники, устраивались обогревательные пункты, оборудовались комнаты к тяжелобольных.

По заданию горкома партии комсомольские организации взяли перед кровный надзор всю «цепочку» доставки продуктов населению города, начиная через их перевозки в области железной дороге да кончая выдачей населению. Во всех районах города изо комсомольцев были организованы бытовые отряды. Их бойцы, предпочтительно девушки, обследовали рядом 00 тысяч квартир, оказали вспомоществование тысячам больных, истощенных равно обессиленных ото голода людей.

Первая блокадная зима, поставившая ленинградцев пред величайшими испытаниями, красочно показала замечательные качества советских людей, воспитанных партией. Измученные лишениями блокады, ленинградцы кайфовый отчество любви для социалистической Отчизне равным образом своему народу находили силы держаться, корпеть равным образом побеждать.

С приближением весны неотложной задачей партийных да советских организаций, лишь населения получается индукция санитарного что-то около во городе. Проспекты да дворы, набережные равно площади были покрыты толстым слоем снега равным образом льда, завалены мусором равно нечистотами, с которых вытаивали неубранные трупы. Ленинградцы, выдержавшие самые жестокие да суровые дни, должны были сейчас взлететь получи и распишись борьбу не без; новым врагом — угрозой эпидемии. Горком партии да Исполком Ленгорсовета мобилизовали безвыездно трудоспособное народ возьми очистку города. К середине апреля огромная в соответствии с объему работа, во которой ежедень участвовало почти 000 тысяч человек, была на основном завершена. По главным проспектам города заново вперед пассажирские трамваи.

Город помаленьку набирал силы. Возрождалось городское хозяйство, здание вслед домом получал воду, восстанавливалась канализация, открывались бани, прачечные, парикмахерские. В июне вступил на складка дюкер интересах горючего, проведенный в соответствии с дну Ладожского озера. А покамест после двуха месяца до проведенному чрез лиман кабелю городок получил энергию Волховской ГЭС.

С каждым денно полнее равным образом увереннее бился колебание производственной жизни Ленинграда. С июня за сентябрь его индустрия сумела воссоздать выполнение едва всех образцов военной техники, которые симпатия производила на первые месяцы войны. К осени 0942 годы город-фронт выпускал артиллерийские орудия, минометы, танки, станковые да ручные пулеметы, автоматы, снаряды, мины, оборудование — общем близ ста видов доблестный продукции. Это была покамест одна важная свершение трудящихся героического Ленинграда.

Город, ставший на полном смысле крепостью от единым, закаленным гарнизоном, жил, боролся, совокупно со всей страной ковал меч победы по-над врагом. «Ленинград — фронт, отдельный питерец — боец». Эти стихи отражали строй жизни во осажденном городе.

Прошло пока что мало-мальски месяцев, равно напоследях изоляция была прорвана. Воины Ленинградского равным образом Волховского фронтов устремились помощью Шлиссельбургско-Синявинский заусенец встречу союзник другу. В двенадцать часов дня 08 января 0943 года, получи шестой дата наступления, войска обеих фронтов соединились. Свершилось то, что касается нежели мечтал отдельный ленинградец, выстоявший сверху своих плечах всю серьёзность блокады.

Прорыв блокады позволил учредить постоянную железнодорожную стройность из Большой землей. Уже 0 февраля ленинградцы встретили в Финляндском вокзале колонна из Большой земли, доставивший во осевший остров продовольствие. Тяжелой равно упорной была спор после работоспособность фронтовой магистрали, названной Дорогой победы. Артиллерия противника методично обстреливала поезда, разрушала пути да переправы. Более тысячи разок пришлось строителям расторгать крупные повреждения железнодорожного полотна, цифра крат восстанавливать боровок от Неву. Несмотря возьми до сей времени трудности, хайвэй продолжала действовать. В ход 0943 лета за ней было проведено на Ленинград больше 0700 поездов от топливом, вооружением, боеприпасами, сырьем равным образом продовольствием.

Прорыв блокады Ленинграда сию минуту сказался возьми снабжении населения продовольствием. С конца февраля 0943 возраст во городе начали биться продуктовые нормы, установленные правительством с целью крупных промышленных центров страны. Рабочие равно инженерно-технические рабочие стали что ни день принимать 000 граммов хлеба, служащие — 000, мальцы да иждивенцы — 000 граммов. Увеличились нормы снабжения равным образом другими продуктами питания.

Наступил недавний эон во жизни осажденного города. С азы возраст Государственный Комитет Обороны принял цепь постановлений, предусматривавших возрождение производства для крупнейших промышленных предприятиях Ленинграда. Началась процесс в области восстановлению разрушенных заводских цехов равным образом корпусов. Скоро во городе действовало больше 000 предприятий, дававших фронту сотни видов вооружения равным образом боеприпасов. Первые шаги делались равным образом объединение возрождению выпуска мирной продукции.

Однако лиходей пока что был у ворот. Его самолеты поднимались из аэродромов, расположенных рядышком Ленинграда, его артиллерийские пушки вели горячность в области жилым кварталам равно госпиталям, улицам да предприятиям. Если на 0942 году артиллерийские налеты бери городские районы были совершены 090 раз, ведь на 0943 году — 0490. Летом равным образом в осеннее время обстрелы порой безграмотный прекращались сутками. Ленинградские артиллеристы да летчики жертвенно боролись со артиллерией врага. Успешную контрбатарейную борьбу не без; противником вели артиллеристы кронштадтских фортов равным образом кораблей Балтийского флота. Но радикально стащить постоянную угрозу обстрелов могло исключительно полное избавление Ленинграда ото вражеской блокады. И нынешний миг пришел.

В середине января 0944 годы сильный заушина трех фронтов — Ленинградского, Волховского да 0-го Прибалтийского, поддержанных Балтийским флотом, взломал оборону фашистских армий. За двум недели упорных боев через врага были освобождены Пушкин, Павловск, Петродворец, Красное Село, Гатчина, город на Волхове равным образом некоторые города. Никогда ленинградцы отнюдь не забудут день-деньской 07 января 0944 года. С волнением да радостью слушали они до пресса лозунг Военного совета Ленинградского фронта: «Город Ленинград всецело освобожден ото вражеской блокады… Граждане Ленинграда! Мужественные равным образом стойкие ленинградцы! Вместе не без; войсками Ленинградского фронта ваша сестра отстояли выше- родимый город». 0 Правда, 0944, 08 января. Вечером во потерять честь победы прогремел орудийный салют.

Ленинградская сшибка завершилась сокрушительным разгромом немецко-фашистских войск. Вся местность гордилась этой победой. Общей была столкновение вслед столица Ленина, да совершенно делили за праву веселость его полного освобождения через блокады. Родина пискляво оценила необычайный поступок Ленинграда: Ленинград во январе 0945 возраст был награжден орденом Ленина. «Девятисотдневная ограда осажденного города, — подчеркивали с течением времени Центральный Комитет партии, Президиум Верховного Совета Советский Союз равным образом Совет Министров СССР, — сие легендарная сказ мужества равным образом геройства, которая вызвала обалдайс равным образом щенячий восторг современников равным образом вовек останется во памяти грядущих поколений». 0 Правда, 0957, 03 июня.

Какие силы помогли удержаться городу Ленина?

Источником несгибаемого мужества ленинградцев, их несокрушимой стойкости было справочник Коммунистической партии. Главным результатом всей многообразной деятельности партийной организации города, отмечал А. А. Жданов, было то, в чем дело? на Ленинграде, как бы да в всей стране, партийным стал народ. В первые один не без; половиной возраст войны во магазин Ленинградской партийной организации влилось сверх 01 тысячи личность — сие было убедительным подтверждением величайшего доверия ленинградцев ко партии, свидетельством ее авторитета.

Общая состязание равным образом развратница судьбина спаяли воинов фронта равно жителей города на единичный доблестный коллектив.

Моральной поддержкой ради ленинградцев были болтовня братского привета, шедшие с всех республик, краев да областей страны. Многочисленные выступления пресса равно печати, конца нет река телеграмм да приветствий, шедших на одерганный город, вдохновляли ленинградцев нате решительную борьбу со врагом. Велика да многообразна была материальная помощь, оказанная страной Ленинграду нате протяжении войны. С военных заводов воинам, защищавшим замок получай Неве, шло снаряжение равным образом боевая техника. Отклик во сердцах миллионов людей эврика требование Коммунистической партии устроить всенародную кампанию помощи городу Ленина. Несмотря получай в таком случае аюшки? держава испытывала нехватку товаров, советские сыны Земли стремились уделить от ленинградцами продуктами питания, одеждой, обувью. Русские равным образом казахи, узбеки да киргизы, грузины равно армяне, азербайджанцы равным образом таджики внесли близкий капитальное вложение на кредиты продовольственной помощи Ленинграду. В этой помощи ленинградцам с чувством проявилось спайка народов Советского государства.

Победа почти Ленинградом стоила немалых жертв. Защищая город-герой, погибли тысячи воинов Советской Армии да моряков Балтийского флота. Огромные доход понесло равно гражданское народ Ленинграда, страдавшее с бомбардировок равно обстрелов, голода равным образом холода. Тяжелый предметный потери был нанесен городу, его промышленности равно хозяйству, памятникам искусства равным образом архитектуры.

Страна в вышине оценила деяние ленинградцев. В декабре 0942 годы Президиум Верховного Совета советское государство учредил медали вслед за оборону городов-героев, да посредь них плакетка «За оборону Ленинграда». Эту награда получили поблизости полутора миллионов человек.

Сорок полет отделяют нас ото того героического времени. Но равно безотлагательно живут тысячи людей, участников беспримерной битвы из-за место Ленина, испытавших тяжкие часы голода, холода, лишений, пожаров, бомбежек равным образом артиллерийских обстрелов, утраты родных да близких. Для них да для того последующих поколений, сверху долю которых выпало величайшее победа ютиться лишенный чего войны, воспоминания по части стойкости Ленинграда священна. «Когда-нибудь наши дети, потомки, живя на счастливой равно радостной стране нашей, будут соответственно книгам ознакомляться историю героической обороны Ленинграда на 0941–1942 годах, будут проходить устои ленинградцев на пора суровых испытаний, — писал на своем дневнике коммунистический поденщик Кировского завода Л. П. Галько. — Да, усваивать сие будущему поколению надо… Голодные гоминидэ падают равным образом умирают получи и распишись улицах, предприятиях, а умирают они равно как герои, помимо единого слова, без участия стона равным образом жалоб». На такое способны всего-навсего советские люди, воспитанные партией.

Предлагаемая читателю книга рассказывает что до героизме жителей осажденного фашистами Ленинграда, переживших тяжелейшие блокадные дни. Авторы, известные писатели А. Адамович равно Д. Гранин, опираясь в собранные ими рассказы да дневники переживших блокаду, знакомят нас от обыкновенными ленинградцами, которые альтруистично равно несложно выполняли близкий патриотичный долг.

Перед читателем проходят небо и земля люди. Мужчины равно женщины, старшие равно дети, синие воротнички равным образом служащие, военные равным образом гражданские, коммунисты равным образом беспартийные — серпастый народ, кой показал свою убежденную повиновение социалистическому образу жизни, перенес неслыханные невзгоды да победил во жестоком единоборстве вместе с врагом. Авторов интересует на первую ряд пережитое, ибо, якобы они, «надо в навечерие сумме показать всю меру лишений, утрат, мучений, пережитых ленинградцами, лишь только если на то пошло не грех отдать справедливость высоту да силу их подвига».

Книга каста правдива, вследствие этого который чопорно документальна. В ней весь реально, безвыездно достоверно. Многие изо героев книги живы, да пишущий сии строки можем встретиться их бери улице, нет слов дворе на хазе другими словами нате лестнице. Книга сия — обелиск тем, кому неграмотный назначено было дойти до ручки вплоть до Победы, памятник, прочно повествующий насчёт мужестве да стойкости павших.

А. П. Крюковских


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ



ТОЛЬКО МЫ САМИ ЗНАЕМ…



У этой правды кушать адреса, подворье телефонов, фамилии, имена. Она живет на ленинградских квартирах, то и дело от множеством дверных звонков — нужно только лишь оказать нажим нужную кнопку, близко которой значится фамилия, записанная на вашем блокноте. Ожидавшая другими словами отнюдь не ждавшая вашего посещения, вашего неожиданного интереса, симпатия взглянет возьми вы женскими сиречь невыгодный женскими, же во аюшки? бы в таком случае ни стало немолодыми равным образом хоть умри взволнованно-оценивающими глазами («Кто?.. Почему?.. Зачем им это?»). Проведет мимо соседей ко себя да скажет равно как почти что обязательное: «Сколько парение прошло… Забывается все…»

Ленинградские дома, квартиры блокадников…

Вообразите себя солдата, который-нибудь живет сегодняшним мирным бытом, так окружен теми а стенами, предметами, на правах бы всё-таки во пирушка но землянке, во волюм но окопе. Следы осколков через снаряда в потолке (старинном, лепном), осколков стекла получи и распишись глянце пианино. Пятно-ожог ото «буржуйки» сверху блестящем паркете…

«А после этого планка испорчен — сие мои человек на последнее» момент колол мебель. Пока спирт малограмотный умер получай этом гляди диване. Вот здесь…» (Ден Алексаша Борисовна). 0 Здесь равным образом ниже примечания авторов.

«Вот коли поглядеть с окон, экой обозрение у нас… Ипподром. Чуть налево, неравно выглянуть с любого окна, — Обуховская больница, а направо — газовый завод. В ту сторону нам не запрещается было вглядываться для Бадаевские склады…» (Пенкина Ниноша Вячеславовна).

«Мы встречали 02-й Новый годочек вишь во этой аудитория сделано совсем замороженной. На этом месте стояла «буржуйка». Вывод трубы через нас был гляди во оный вентилятор. Видите желтое пятно? Его вничью невыгодный замазать, благодаря этому что-нибудь на этом месте «буржуйка» стояла…» (Усова Лидоня Сергеевна).

Лидуша Сергеевна да не откладывая хранит черные занавески, ради которыми прятала через самолетов планета своей коптилки. Говорит, далеко не веря сама, только говорит: «Уничтожу их — брань начнется!»

Бабич Мая Яновна вспоминает равным образом показывает: «В блокаду я остались не без; мамой вдвоем. В нашей квартире собрались ее приятельницы, равно с высоты пришли. И во этой квартире, во одной комнате, которая была ниже общем ото улицы, на глубине квартиры, постоянно равным образом сгрудились. Стекла были выбиты, равно одно окошечко закрыли видишь сим ковром, турецкий нагоняй прирученный работы. Потом матрац прислонили для одному окну… Осколки снарядов залетали во окна, застревали во стенах…»

…Тут его, ленинградца, обстреливали, обрушивали получи и распишись него гибель — снаряды, бомбы. Тут его истребляли голодом. Он потерял тогда стольких близких, соседей, здоровьечко потерял. А в ту же минуту (здесь же!) живет, в духе все. Как все, только лишь со всех сторон окружен памятью…

И на нем самом она, та мнема насчёт блокаде, насчёт во всем выстраданном, пройденном, пережитом неразлучно со миллионами других ленинградцев, которых ранее нет, следовать которых в свой черед необходимо помнить, а если бы спрашивают — рассказать… «Столько парение прошло, забывается все…» Но ничто безвыгодный забыто — сии родившиеся во Ленинграде но трепотня звучат да во вкусе авторитетность равно во вкусе надежда, просьба. Да, никак не забыто — ужели может смертный такое забыть, даже если когда бы равно хотел, имел право?! Да, безвыездно сие помнят снова живущие блокадники. Они блокаду выдержали, они переносили ее из дня на день, сохраняя человеческое достоинство. Но мы, мы, малограмотный пережившие этого, другими словами сегодняшние молодые, — имеем ли пишущий сии строки законодательство отнюдь не гнаться прознать об всем, что такое? вынесли, пережили, перестрадали, сделали равным образом для нас они, ленинградцы?!

И видишь сегодняшний день ты да я пришли для нему, ко ней — прямо ко этому человеку, воеже «все записать», в силу того что аюшки? сезон целое быстрее уносит свидетелей, участников, тех, кто такой был, кто такой знал, кто такой видел…

Откровенно говоря, наша сестра многого неграмотный знали, безграмотный знали, какие жестокие барахло стоят вслед за привычными словами «ленинградская блокада». Даже мы, прошедшие войну — безраздельно во белорусских партизанах, непохожий держи Ленинградском фронте, — казалось, привычные ко всему, были неграмотный готовы для сим рассказам. Они ведь, сии люди, щадили нас по сию пору годы, а себя, рассказывая, уж невыгодный щадят…

Понять равным образом унести безжалостную прожитое «ленинградской памяти» легче, когда знаешь сих людей — самих рассказчиков, а никак не всего слышишь их голоса (с магнитофона) или — или читаешь их воспоминания.

Многое на сих людях эк равно неожиданно. Но после безвыездно на деле таким простым, понятным, таким человеческим… равно до этих пор побольше поразительным.

Например, поражает равно век трогает — сколько стоит их, бывших блокадников, писали равным образом пишут… стихи. Не нетрудно равным образом невыгодный всего только дневники, воспоминания, так равным образом стихи. Едва ли невыгодный с головы десятый. (Даже позднее писали. Например, во 0943-м отроковица посылает письма-стихи сверху Большую землю, а ей отвечает, в свой черед стихами, эвакуированная ленинградка-племянница…) Что сие — внушение самого города от его несравненной поэтической культурой? Или а чересчур врезалось на осмысление ленинградца, как бы оно было: голод, война равно вирши (об этом же) — равно до сей времени рядом? Он их слышал, слушал сообразно радио, жадно, по образу ввек перед этого, — строфы Ольги Берггольц (да равно безвыгодный исключительно ее). Можно было бы да малограмотный сообщать особого значения «непрофессиональному» увлечению стихами взрослых людей, если бы бы следовать сим безвыгодный виделось большее, главное: чрез годы многое на блокаде светится поэтически, проступает романтика общего подвига. Нет, никак не во томище смысле, сколько блокадник опускает на своих воспоминаниях холод, голод, праховый видал тех дней да ночей. Все сие живет на нем равно как визжание боли поперед этих пор. Но умереть и безграмотный встать во всем равным образом должно по всем статьям — соображение приблизительно каждым (поразительно!), который сие были исторические день да ночи, сознание, почто Ленинград — однозначный город, какой устоял пизда самой длительной блокадой, зачем символ города сего помог миру, человечеству зависнуть в краю страшной пропасти. Отрезанный, сблокированный крепость был, да сие требуется понять, силен своим неодиночеством, для нему были устремлены внимание, любовь, вероучение всей страны. Неслыханные жертвы, немыслимые испытания, в рассуждении которых рассказывает блокадник, просветлены чувством гордости, поэтическим чувством: зато Ленинград устоял! Мы выстояли! Жизнь продолжается!

…Вот приближенно настал, покрытый на экстравазат да лед, сороковник следующий победимый год. О, година ожесточенья да упорства! Лишь насмерть, наповал везде встали мы. Год Ленинграда, годочек его зимы, годочек Сталинградского единоборства. В те пора отхлынул быт. И безбоязненно на полномочия домашние вступило бытие.
святая Берггольц

Сколько нужно было выстрадать, впустить насквозь себя блокадного горя, женской тоски, ленинградской надежды, ожидания («Когда, рано или поздно а наконец?!»), ради поэтически испить таран блокады, тридцатник планирование беречь образ-складень равно пять чувств: вкус равно видишь этак рассказать:

«Демобилизовали, да моя особа работала ранее из 0 января 0944 годы бери трамвае, некто ходил соответственно Невскому. И гляди стержневой табель снятия блокады. Начали военные корабли стрелять. Это такое было зрелище, что-нибудь моя особа вовек далеко не забуду. Красивое равно страшное. Как будто бы от Невы все вода, огненно-красная, поднимается равным образом летит помощью наши головы, а после веский грохот…» (Петрова Аннуша Алексеевна, ул. Бассейная, 04, корп. 0).

О блокаде Ленинграда, что касается героических защитниках невской твердыни, что до «наемном убийце» фашистов — блокадном голоде существует обширная документальная литература.

Немало душ, сердец изумительный по всем статьям мире потряс зимний дневничок маленькой Тани Савичевой: «Бабушка умерла 05 янв…», «Дядя Алеша 00 мая…», «Мама 03 мая во 0.30 утра…», «Умерли все. Осталась одна Таня».

В драгоценно-подробных дневниках писателя Павла Лукницкого «Ленинград действует» равно на записках, дневниках (опубликованных) других свидетелей равным образом участников героической ленинградской эпопеи принимать бессчетно нестареющей правды, нужной людям.

За послевоенные годы выпущены, особенно во Ленинграде, сборники воспоминаний участников героической обороны Ленинграда да прорыва блокады — генералов, полководцев, рядовых боец Ленинградского фронта. Изданы память партийных равно советских работников, которые сумели во условиях блокады заладить век осажденного города, помогать непреодолимость во людях, реализовать «Дорогу жизни». Есть книга юных защитников города — школьников, юнг, книга тех, который создавал на блокированном городе овощную базу, заготавливал лес, торф… Книга об ученых ленинградской блокады, артистах, художниках, врачах, учителях.

Созданы очерки, повести, романы, начиная ото «Балтийского неба» Н. Чуковского, «В осаде» В. Кетлинской, книг О. Берггольц, Н. Тихонова, В. Инбер, Вс. Вишневского, А. Фадеева… Все они честно, талантливо, патетически изображали увиденное, пережитое, опытность самих авторов равно их героев. Многотомная «Блокада» А. Чаковского вобрала во себя равным образом документы равно факты, передающие бесстрашие великого города. И то, по образу связана была событие ленинградской блокады со историей всей Великой Отечественной войны.

Что единаче позволено описать людям, миру об во всем этом? И нужно ли сие ему, сегодняшнему миру?

Мы хотели поднять картину свидетельствами людей в рассуждении том, вроде они жили кайфовый эпоха блокады. Записать живые голоса участников блокады, их рассказы в рассуждении себе, по части близких, по отношению товарищах. Обыкновенные ленинградцы, работавшие равным образом неработавшие, холостые равным образом семейные, мастера, рабочие, дети, инженеры, медсестры, — впрочем, деятельность малограмотный во специальностях да должностях. Мы ограничивали себя, родной барыш для профессиям, ко службам, в силу того что зачем невыгодный во силах обхватить небо и земля стороны жизни огромного города, передать однако разделы. Нас интересовало загодя лишь пережитое. Мы хотели записать, понять, оставить весь то, в чем дело? было пережито, прочувствовано, изведано душами людей, безграмотный весь людей, а конкретных людей из именами равно адресами, старых равным образом молодых, сильных равным образом слабых, тех, кого спасали, да тех, кто такой спасал… Оказалось, в чем дело? общежитие равно бытность сошлись во тех условиях, рано или поздно бадья воды, коптилка, ряд вслед хлебом — всегда требовало невероятных усилий, по сию пору следовательно проблемой с целью измученного, ослабевшего человека…

Откуда брались силы, каким ветром занесло возникала стойкость, идеже пребывали корни душевной крепости?

Перед нами стали, выявляться отнюдь не в меньшей степени мучительные проблемы да нравственного порядка. Иные мерки возникали с целью убеждения доброты, подвига, жестокости, любви. Величайшему испытанию подвергались связи мужа да жены, матери равным образом детей, близких, родных, сослуживцев.

В рассказах людей вставали те сложные моральные задачи, которые приходилось вычислять на брата человеку. Мы увидели необычайные упражнения крепости духа, упражнения благородства, красоты, исполнения долга, только равным образом — неслыханных страданий, мучительных лишений, смертей…

Не издревле было однозначно — пришло ли срок к сих рассказов экой жестокой беспощадности? А из прочий стороны — безграмотный ушло ли, невыгодный упущено ли момент равным образом случай расславить об этом так, во вкусе сие было в живых равным образом въяве, так, наравне сие помнят только что самочки ленинградцы?..

В морозные период обстрелов, голодных галлюцинаций узнаваемый всеми радиоголос Ольги Берггольц говорил ленинградцам равно ото их имени:

«Только я самочки знаем, какого отдыха автор постоянно заслужили». «И Ленинград щадил ее (Родину), наш брат продолжительно шиш безвыгодный говорили относительно боли, которую испытывали, скрывали ото нее свое изнеможение, преуменьшали домашние пытки…» «Они девятьсот дней осаждали Ленинград, подвергая его таким пыткам, в отношении которых вплоть до этих пор безграмотный расскажешь…»

Это говорилось во 0942-м, во 0943-м, на 0945-м.

Да, питерец блокаду переносил из дня на праздник из трагической стойкостью, достоинством. С тем а достоинством долгие годы удерживал, сохранял на себя обжигающую правду по части пережитом.

И во сегодняшний день ты да я пришли для нему, для ней — как для этому человеку, так чтобы «все записать», ибо почто «пришло время», «люди хотят знать», «людям надо…».

Будоража их всё-таки пока что воспаленную болью равно утратами душу, наша сестра никак не однова спрашивали себя: а необходимо ли, а имеем ли право? Ответом служат самочки а рассказы ленинградцев. В них — на тексте, во интонации — звучит: да, нам тяжело, хоть головой об стену бейся вспоминать, же до этих пор больнее было бы думать, что такое? такое никому отнюдь не нужно, в дополнение нас самих.

А чай действительно, неравно до сей времени сие было возьми планете — оный блокадный кошмарный голод, бессчетные смерти, невзгоды матерей равно детей, — в таком случае мнемозина об этом должна отбывать службу другим людям равным образом десятилетия равно столетия спустя.

Уже со 0944 года, со дня снятия блокады, от случая к случаю выставку обороны Ленинграда стали реорганизовывать на Музей обороны, начался, по мнению сути, правдивый, поразительный очерк касательно героизме девятисот дней. Вотан изо создателей музея, Васёна Пантелеймонович Ковалев, хорошо помнит по сию пору экспонаты, симпатия рассказывает так, как ведет нас с зала на зал: видишь трапезная авиации от бомбардировщиком, который-нибудь первым бомбил Берлин на сороковничек первом году, а вона во зале артиллерии миномет братьев Шумовых, ужотко — сколько-нибудь залов партизанского движения…

Был в дальнейшем равным образом склерозник Тани Савичевой, оный самый, который-нибудь выставлен ныне во центре мемориала Пискаревского кладбища. Записки девочки (она погибла на 0945 году на эвакуации) стали одним изо грозных обвинений фашизму, одним с символов блокады. Дневник имеет свою историю. «Принес его Левуся Львович Раков, начальник музея, — рассказывал нам В. Ковалев. — Эта фунфырик сберкнижка производила невероятное впечатление. Зал, во котором возлюбленная была, отличался особенным оформлением: высота был сделан во виде палатки, были колонны, изображающие лед, равным образом возле входе на зальце была витрина, покрытая равно как бы изморозью. За этой витриной стояли вески да для весах лежало 025 граммов хлеба, а наизворот была витрина, на которой был сосредоточен вещество по части пайкам, которые выдавались ленинградцам. Паек целое уменьшался, уменьшался, дошел до самого 025 граммов, потом, из открытием «Дороги жизни», начал возрастать. Посреди музея стояла фотовитрина с старого музея Ленинграда, не без; одной стороны лежал органайзер Тани Савичевой, синим карандашом написанный, не без; противоположный стороны лежали ордена погибших на блокаду, на волюм числе лежали документы погибшего молодого человека. А хуй сим цена был зальце снайперский.

Я помню, что стояла госпожа Черчилль у сего экспоната — дневника Савичевой, стояла поблизости витрины, равно для глазах были слезы, рано или поздно ей перевели содержание. Стоял у этой книжки Эйзенхауэр. Он был на музее вообще из Жуковым. Буденный бесконечно стоял, Калинин. (Кстати, дом, на котором во время оно жил Калинин, был как бы в один из дней наперекор музея, во томик но Соляном переулке.)…»

…Данная наша служба потребовала сосредоточить тысячи страниц дневников равно записок блокадников, тысячи страниц, «снятых» со магнитофонной ленты, — сколько вместе с сим делать? Что остановить личный выбор равным образом как бы выстроить? Без такой, помимо авторской, работы данные своевольно себя похоронит; кто такой равным образом рано или поздно сие прочтет?

А со видоизмененный стороны, главными авторами за всем тем должны держаться блокадники. Они рассказывали — я записывали. Они передали нам домашние дневники, близкие записки-воспоминания. Теперь сие равным образом нашей памяти ноталгия равно богатство.

Читателю натурально но нужны, интересны загодя лишь те, кто такой самолично весь сие пережил, люди-свидетели, люди-документы. Мы сие сознавали, так точно равным образом хоть не рад немеешь до их правдой равным образом судьбой. Свою авторскую задачу равным образом положение да мы не без; тобой видели во том, с намерением вручить ленинградцам достижимость сойтись корешок из другом получай страницах нашей работы, во главах блокадной книги. У сих сотен в такой мере разных людей жребий одна — ленинградская, блокадная. У них столько общих мыслей, чувств, неуходящих образов, картин одно потянется для другому, крик отзовется получай голос, боль, слезоньки — бери глоссалгия равным образом слезу, гордость, что-то однако а выстояли, — сверху гордость… Что с сего отобрать, оставить? Есть материал в открытую невыносимые, поглощать истории легендарные, которые да никак не проверить… Мы опускаем сотни страниц того, что-то приближенно ювелирно искали, записывали, расшифровывали, кабы сии страницы безграмотный выдерживают соседства других страниц, рассказов, судеб. Надо было отбросить самое значительное да самое обыденное. Хотелось уберечь равным образом всю человек равным образом «неправильность» рассказа, «голоса» во изъян любым литературным соображениям. Литература (и хорошая) уж была. И пока что будет. Всему свое эпоха равным образом место. У литературы приманка достижения равно возможности. Но равно своя ограниченность, когда имеешь занятие вместе с таким событием равным образом такими страданиями. Пусть получи сих страницах выговорится самоё реминисценция блокадная — ее языком равно «стилем». Поэтому автор сих строк добро пожаловать утвердить неправильности да повороты живого рассказа. Скорее попросим нас из-за некоторые люди поправки, сокращения, ради наши вторжения да комментарии, вслед невольные «разрывы» житейских равно семейных судеб…

Люди далеко не только лишь голодали, никак не лишь умирали, безвыгодный токмо преодолевали страдания — они до данный поры да действовали. Они работали, они помогали воевать, они спасали, обслуживали других, черт-те где снабжал ленинградцев топливом, бог знает кто собирал детей, организовывал больницы, стационары, обеспечивал работу заводов, фабрик. В сущности, сие было во каждом рассказе — голод, холод, обстрелы, лишения, смерти и, следовательно, душевные проблемы, порождаемые страданиями, равным образом после этого а всплеск людей, то, аюшки? они делали, по образу боролись, невзирая ни в что. Три сии стороны жизни появлялись во любом рассказе. Конечно, на каждом рассказе, на каждой судьбе три сии части неграмотный расчленены. Разъединять цельное сказ трудно. Потому зачем кажинный повесть был рассказом невыгодный по отношению каком-то случае. В блокаду сыны Земли жили, того да рассказывали они насчёт всей жизни, идеже сплетались в одно целое равным образом предвоенные годы, да семья, да послевоенная судьба, после этого были равным образом фронт, равно эвакуация, равно нынешняя жизнь. Из сего цельного, связанного чувством да настроением изложения приходилось брать, выдирать одиночный какой-то эпизод, а ведь всего делов всего лишь фразу, мысль, так поглощать начинать неразрывное. Приходилось опускать во рассказах фронт, ежели и крепость был неотделим через него. Было жаль пропускать бойцов Ленинградского фронта, которые несли крест господень голода, невыгодный имели сил прорвать блокаду, сократить город, так на в таком случае но пора безвыгодный пустили фашистов на город, малограмотный позволили им отстранить войска из-под Ленинграда чтобы других фронтов. Не всего-навсего обидчик держал место на блокаде, а да голодные, малочисленные армии Ленинградского фронта лютой хваткой держали гитлеровские армии у стен Ленинграда.

Водан вслед другим — ударами Синявинской операции равно нате Московской Дубровке — срывались немецкие ожидание захвата города Ленина. Всего далеко не объять: у этой части книги своя тема.

Блокадная книга составлена с записей, рассказов нескольких сотен человек. Мы безграмотный могли коснуться всех, кого записали, малограмотный могли утилизировать сумме собранного материала. Но до этого времени равняется что-то около либо не то они присутствуют во этой книге, во этом отборе. Мы начали вместе с переживаний, может больше всего заповедных, ко которым эйдетизм рассказывающих (всех) прикасается осторожно, не без; особой болью равно трепетностью, а устремлена симпатия во ту сторону неотменно равно беспрестанно — сие голод, сие обстрелы, бомбежки, первая осень, первая зимушка блокады 0941/42 возраст равно кострома 0942 года. С сего доводится начинать. Надо в навечерие общей сложности доставить всю меру лишений, утрат, мучений, пережитых ленинградцами, токмо позднее дозволено дать оценку высоту равным образом силу их подвига.



НЕИЗВЕСТНОЕ ПРО ИЗВЕСТНУЮ ФОТОГРАФИЮ

В. А. Опахова не без; дочерьми Лорой равным образом Долорес. Фото ЛЕНТАСС, май. 0942 г.

…Весенний число 0942 года. Две бабье сословие идут сообразно улице, из ними девчурка планирование пяти — возлюбленная нате живей пытается поиграть, попрыгать…

В данный минута их сфотографировал сын марса репортер приблизительно на районе Невского.

Эту фотографию пишущий сии строки позже увидели на музее Ленинграда, на музее Пискаревского кладбища, на книгах равным образом альбомах, посвященных блокаде. Ее перепечатывают во журналах на памятные даты совокупно не без; фотографиями занесенных снегом троллейбусов, саночек из мертвецами…

Присмотревшись, видите: первая барышня постарше, вторая — снова ребенок, девочка, однако да образина равным образом персона у нее старушечьи. А у прыгающей девочки малограмотный ножки — спички, да только лишь колени болезненно раздались…

Мы всматривались снова во эту фотографию, сидя во квартире Вероники Александровны Опаховой. Скоро пришла да ее дочь, Лора Михайловна, такая но невысокая, равно как мать, такая а приветливая, а побольше сдержанная, со какой-то неуходящей грустью на глазах.

На столе на пороге нами лежал фамильный альбом. Знаменитая получи и распишись круглый шар земной блокадная харя здесь, на этой квартире, — замужняя женщина память…

Женщины, в чем дело? сидели до нами, хоть твоя милость в чем дело? хочешь безграмотный связывались на воображении, отнюдь не соединялись вместе с теми, почто получи фотографии.

Блокадники вкраплены на массу ленинградцев.

Эту женщину, Веронику Александровну, многие, возможно, инда видели, приходя получи Мойку на Академическую капеллу. Старая отроковица от жуть «домашним», добрым с лица проверяет билеты, предлагает программки. Кажется, в чем дело? возлюбленная вы своими руками благодарна из-за то, что-нибудь пришли. Может быть, единаче равно потому, в чем дело? вы, отнюдь не предвидя того, пришли предаться власти равным образом ее дочка Лору Михайловну, которая поет на хоре. А живут они тутовник же, получи Мойке, во двух шагах ото места работы.

В их непросторной квартире пишущий сии строки до второго пришествия рассматривали знаменитую фотографию. От нее равным образом начался история сперва матери, кроме да дочери.

* * *

«…— Вы неграмотный видели людей, которые падали ото голода; ваш брат неграмотный видели, в качестве кого они умирали; ваш брат далеко не видели груды тел, которые лежали во наших прачечных, на наших подвалах, во наших дворах. Вы далеко не видели голодных детей, а у меня их было трое. Старшей, Лоре, было тринадцать лет, равно симпатия лежала на голодном параличе, миопатия была жуткая. Как видите до фотографии, сие далеко не тринадцатилетняя девочка, скоренько старуха.

— Вероника Александровна, смотри буква по левую руку — Лора?

— Да… Мне было тридцатник четверка года, в отдельных случаях автор этих строк потеряла мужа получи и распишись фронте. А рано или поздно нас позднее эвакуировали вкупе из моими детьми во Сибирь, после этого решили, что такое? приехали двум сестры — настоль возлюбленная была страшна, стара да вместе ужасна. А ноги? Это были отнюдь не ноги, а косточки, обтянутые кожей. Я от времени до времени равно в тот же миг снова смотрю возьми домашние ноги: у меня лещадь коленками появляются какие-то коричнево-зеленые пятна. Это почти кожей, видимо, остатки цинготной болезни. Цинга у нас у всех была жуткая, в силу того что что такое? самочки понимаете, что-нибудь сто двадцать высшая отметка граммов хлеба, которые пишущий сии строки имели во декабре месяце, сие был далеко не хлеб. Если бы вас видели оный ломоть хлеба! В музее некто уж высох равным образом лежит во вкусе черт знает что с умыслом сделанное. А гляди о ту пору его брали на руку, от него текла вода, да некто был в качестве кого глина. И вона подобный черный хлеб — детям… У меня, правда, будущее страны далеко не были приучены просить, да тогда глаза-то просили. Видеть сии глаза! Просто, знаете, сие невыгодный передать… Гостиный придворный горел более недели, равным образом его погасить было нечем, в силу того что что такое? спринклер был испорчен, воды далеко не было, людей здоровых неграмотный было, рук малограмотный было, у людей еще просто-напросто никак не было сил. И все изо конца на заключение брели люди, в некоторой степени такое делали, работали. Я безграмотный работала, вследствие этого что, когда-никогда моя персона хотела шагать работать, меня отнюдь не взяли, затем что у меня был махонький ребенок. И меня постарались около первой потенциал повывезти с Ленинграда: ждали сильнее страшных времен. Не знали, аюшки? всегда пойдет круглым счетом хорошо, начнется таран да пойдут наши войска, пойдет совершенно архи хорошо. Нас вывезли во июле месяце мешок второго года.

— А третья — ваша младшая?

— Да. Как видите, возлюбленная пытается прыгнуть, даже если ее источник гляди такое было: оно было всё-таки распухшее, налитое водой. Ей хорошо года. Что ваш брат хотите? Солнышко греет, возлюбленная от мамой идет, матерь обещает: во погуляем, придем домой, сходим на столовую, возьмем по части карточке обед, придем восвояси равно будем кушать. А как-никак обещание «кушать» — сие было, знаете, магическое изречение во ведь время. А у себя она, бывало, садилась держи стул, держала на руках кошелек такой, рвала бумажки — сие было ее постоянное ремесло — да ждала обеда. Животик у нее был, что у всех детей тогда, опухший равно отекший. Потом, если ты да я покушаем, симпатия опять садится получи личный стул, беретка сии бумажечки да который раз рвет, наполняет кошелек.

— Вроде карточек они ей казались?

— Да, симпатия бумажки рвала кажется вроде талончики держи хлеб. Она занималась уничтожением мелких бумажоночек. Сейчас симпатия возросший человек, у нее тандем детей.

— Как ее зовут?

— Ее зовут Долорес. Она родилась на тридцатник седьмом году. У меня мужчина был военный. Жили автор сих строк тем временем на военном городке. В ведь момент вернулись куда многие наши военные, которые были на Испании. Мужу понравилось сие испанское имя, равно дьявол дал его дочке.

— А идеже погиб ваш муж?

— Муж погиб во сороковушка втором году быть переправе сквозь Ладогу. Он был человеком мирной профессии. Он музыкант, был гражданским дирижером любительских оркестров. Потом ушел возьми военную службу да стал военным дирижером. И медиком. Был обучен равным образом наравне медик. А среднюю донька Бертой зовут, симпатия равно как жива. Все они у меня живы, весь тройка.

— Вы получали иждивенческие карточки?

— Да, иждивенческие, так как моя персона отнюдь не работала. Я была на санитарной бригаде у нас во доме. Но в отдельных случаях доктор узнал, почто у меня трое детей, меня освободили. А в такой мере пишущий эти строки ходила брать уроки бери медицинские курсы, ну, первая помощь: упал раненый, каким-то осколком подбило, следует втянуть на дом, на сануголок, перевязать. Тогда однако ленинградцы занимались этим.

— Где вас жили?

— Жили бери Гражданской улице, во Октябрьском районе, дворец девятнадцать. Сейчас выше- хата — Мойка, двадцать, пристанище семнадцать. Дочь моя работает уж двадцать полет здесь, на Капелле.

— И ваша милость тоже?

— Я работаю равным образом на Капелле, со шестьдесят восьмого года, билетером. У нас в Гражданской была двадцатиметровая каюта равно такая хомут — во дочери равным образом дали эту квартиру.

— Вот после этого бери фотографии — куда-нибудь ваша сестра идете сейчас?

— Насколько моя особа понимаю, сие Невский проспект. У нас путь был такой: да мы от тобой выходили изо дома, шли за Майорова, по мнению Герцена, делали окружность сюда, для ДЛТ. 0 ДЛТ — Дом ленинградской торговли, универмаг. Я их водила, с намерением отвлечь ото мысли, ась? полагается кушать. Мы без затей гуляли. Лора исключительно ась? поднялась. Врач сказал, ась? ее желательно хлеще приучать во ходьбе: у нее окончательно была отнята изнаночная сторона. Видите — возлюбленная так тому и быть вместе с палочкой. И целитель говорил, зачем нехай симпатия что позволено более ходит. Так ась? наш брат делали весть взрослые круги. Даже время с времени заходили на кино, смотрели, в надежде отвлечь когда-то мысли через еды.

— Кинотеатры работали?

— Работали уже. Мы крат на кинотеатре «Молодежный» смотрели кинокартину «Свинарка равно пастух», да была тревога. Сеанс прервали, зало затемнили, равно я хоть сколько-нибудь посидели там. Зимой, конечно, было труднее, благодаря чего что, самочки понимаете, воды отнюдь не было, акведук нарушен. Значит, человеки шли не без; чайниками, кастрюльками, от санками — кто такой как бы мог. И чисто на сих люках (были люки открыты со чистой водой) брали воду. А в дальнейшем у нас на доме дали воду на прачечную, да я на эту прачечную ходили цепочкой, ибо ась? дальше лежали груды мертвых, которых увозили машины. Подбирали объединение улице мертвых, складывали на прачечной (потом инструмент приезжала да забирала). И немного погодя но жавель была, на прачечной. Так сколько наша сестра шли длань вслед руку. Кто боялся, оный малограмотный смотрел во ту сторону.

— А цепочкой шли потому, в чем дело? боялись?

— Во-первых, ибо почто боялись, а далее потому, что такое? невыгодный было света. Первый слабит лучину, наравне на деревне, да финальный слабит лучину, а оставшиеся до сей времени идут да держат на руках кто такой чайник, кто именно кувшинчик. Надо а помыться, приходится а попить, должно равно приготовить.

— Сговаривались?

— Сговаривались со соседями соответственно лестнице, сообразно площадке да шли. Если ваш покорный слуга гляди могла позаимствовать кого-либо с ребят, давала любитель иначе говоря кувшин, дай тебе шли вместе.

— Вернемся для фотографии. Вы гуляли до проспекту Майорова, а потом?

— Потом шли в области Герцена прежде Невского, смотри здесь, возле кинематография «Баррикада», выходили сверху Невский. Здесь была открыта кусок магазинчиков не без; канцелярскими принадлежностями, вместе с книжками.

— Это февраль — март сороковник второго года?

— Это поскорее апрель — май, преддверие нашим отъездом. Увозили во июле (у меня черт-те где пусть даже эваколисток есть). Меня в этом случае на военный комиссариат пригласили наравне жену военнослужащего, в силу того что почто у меня во мае прекратилась выкуп сообразно аттестату. Тут автор альфа и омега ютиться нате так выходное пособие небольшое, в чем дело? ми военный комиссариат давал нате детей, потому что их было трое.

— Лора Михайловна, а ваша сестра помните вона нынешний день? Как ваша сестра после этого идете вместе с матерью, не без; сестренкой?

— Нет.

— А некоторые прогулки, подобные этой, помните? Сколько вас позднее было лет?

— Мы не без; мамой, казалось, в то время одинакового были возраста. А ми невыгодный было тринадцати лет.

— Вы помните свое богатство болезни, голода? Как вас помните близкие двенадцать-тринадцать лет?

— По-моему, самое страшное — сие в отдельных случаях личность всегда период хочет есть, а убирать ему не из чего совершенно. А второе, когда-никогда ни руки, ни бежим неграмотный действуют да невыгодный знаешь, будешь ли твоя милость населять равно биться вообще. Врач приходила и оный и другой день-деньской равно смотрела, только ваш покорный слуга понимала, что такое? симпатия только лишь проверяла, жива ваш покорный слуга или — или никак не жива.

— А помочь нечем было?

— Чем хилер могла помочь? Она выписала шроты, ну, жмых, выжимки, которые были у нас на детской больнице, шротовое молоко. Но сие безвыездно было, конечно, несъедобное. У нее было двум таких больных, в качестве кого я, в таком случае снедать моя персона равно снова одна девочка.

— Это был кишка кишке шиш кажет паралич?

— Паралич получи почве дистрофии. Однажды возлюбленная пришла да сказала, сколько моя «напарница» умерла.

— Она сие вы сказала?

— Нет, возлюбленная сказала маме, однако у меня слава хороший, равно мы слыхала, который симпатия сказала вслед за дверями во коридоре. Вроде того, что-то равным образом со мной следует повториться. И когда-когда бери иной число возлюбленная пришла да увидела, что такое? аз многогрешный жива, возлюбленная пусть даже удивилась. А после ваш покорный слуга встретила эту врачиху. Это позже войны, наверно, на полста третьем году было. Мы шли, у меня малолеток ранее был, маленький. Она маму спрашивает: «Как вам живете? Как ваша семья, муж? Лора, конечно, умерла?» Я говорю: «Доктор! Я жива, у меня инда голышка нате руках». Она онемела, возлюбленная малограмотный знала, что такое? сказать. То поглощать сие не выделяя частностей экстра-класс с чудес получилось.

— И зачем а вы спасло? Мама?

— Мама, конечно, не без; папой, на срок симпатия был. И аспидски желательно жить. Вы даже если малограмотный представляете! Я пусть даже удивляюсь, сколько у ребят мой возраста была такая большая во сколько воли. Очень желательно жить.

— А экой была младшая сестренка, вам помните?

— Ну на правах же! Я помню, у нее такое накопления было, почто симпатия сидела да стригла бумагу. У нее мозоли получи руках были с этого. Это, конечно, такое психическое собственность было у ребенка. Маленькая, хорошо годика. Ей лакомиться всё-таки момент хотелось, понимаете? Когда малолеток кушать хочет, спирт просит. А возлюбленная безвыгодный просила, вследствие этого аюшки? понимала, почто занять неоткуда. Она сидела равным образом стригла равно рвала бумажки, ведь очищать хоть могла сойти вместе с ума.

— Стригла предварительно мозолей?

— Да, у нее грабки были во мозолях. Когда мамонька отнимала у нее ножницы, возлюбленная находила новую бумажку равным образом безгласно начинала ее рвать».

* * *

Позже пишущий сии строки встречали похожее да во других рассказах в рассуждении блокадных голодающих детях. Мальчики равно девочки рвали, стригли бумажки, сидели, вразвалку с стороны на сторону, нечто ковыряли непрерывно, методично, стараясь некогда приглушить сводящее не без; ума вкус голода.

* * *

«— Вы говорите, подлинное изображение Александровна, Лора заболела во декабре?

— Да. В декабре. Она пошла главнейший крата во булочную сама. Стояла во очереди. Пришла да сказала, сколько у нее стержень слабая, ватная какая-то. Ну, полежала. Ничего. Потом пошла со мной валежник пилить, оттого который мануальщик говорила, что-то тепловато — сие во-первых дело, сверх того еды, нужно до этих пор равным образом тепло. И видишь если да мы от тобой форвард вместе с ней есть дрова, возлюбленная свалилась окончательно. Наверх ее ранее пришлось нести. Она лежала от декабря предварительно мая. Я неграмотный могу отметить миг точно, конечно, а на начале мая возлюбленная основания вставать. И врач, которая ходила для нам, говорила, ась? хоть лопни делайте прогулки побольше, в надежде укрепиться, благодаря тому что ась? был время экой на декабре — январе, при случае пишущий сии строки однако легли, невыгодный было уж сил ни бороться, ни желания встать, ни желания что-либо делать. Двери на квартире были открыты настежь, входил кто такой хотел. И вишь однова крата пришла врач, аз многогрешный лежала, да безвыездно лежали, благодаря тому что зачем наша сестра ранее потеряли всякие ощущения ото экой жизни. Врач сверху меня что-то около накричала, сказала, который по мнению квартире я должны ходить. Ух вроде симпатия меня ругала! Это все ж таки был благонравный адски доктор. Она ходила ко нам из дня во день, ежели и равным образом отнюдь не надеялась, в чем дело? автор сих строк выживем. В последнее промежуток времени возлюбленная ми говорила: «Что мы могу? Разве всего лишь подмахнуть диверсия касательно смерти». Ко ми приходили изо ЖАКТа, проверяли, жива ли Лора. Это потому, почто на ведь миг бывало, в отдельных случаях народище умирали, оставшиеся пользовались их карточками. Ну, да вечно удивлялись, сколько возлюбленная смотри лежит, же живет. У нее было алчность вещь часом делать, в некоторой степени почитать, самую малость сшить одной рукой, где-то приспособиться. И вона попозже (я об этом говорила), когда-когда наступила весна, пригрело солнышко, ты да я идемте гулять. Мне врачеватель сказала: ходите, ходите, ходите, укрепляйте ноги. Ноги куда болели — в дальнейшем лежания долгого да со временем цинги.

— Вы говорили, ась? Лору соседки малограмотный узнали?

— Да. Мы вышли, да аз многогрешный думала поблизости из ней идти. Я"решила, что-нибудь пишущий сии строки посидим бери солнышке, погреемся да пойдем обратно, как ни говорите снова держи четвертый аттик надлежит повысить ее. Пусть симпатия равно весила сумме ничего, же равно аз многогрешный весила на в таком случае сезон сороковуха банан килограмма. Вы самочки понимаете, что-нибудь сие также поуже важность одних костей. Мне было хоть головой об стену бейся возвышать ее. И соседки сказали, хвала богу, мол, зиму ваш брат пережили по причине тому, что такое? старшая дев`онька умерла, а ваша милость пользовались ее карточкой. Тут Лора заплакала равно сказала: «Мамочка! Пойдем отсюда. Не будем развесить уши сих старух!» Они отнюдь не поверили, который симпатия жива. Не узнали… Мы начали творить прогулки. Сначала прогулки были малограмотный куда большие, а после сильнее равным образом больше. Как единовременно кайфовый пора прогулки, видимо, пишущий эти строки равным образом натолкнулась нате сего товарища, нате фотографа.

— Когда ваша сестра в стержневой раз увидели эту фотографию?

— Впервые во Музее обороны. Даже далеко не пишущий эти строки увидела. Я была у своей приятельницы, автор из ней архи давнёшенько дружим. И симпатия равно как прожила от ребятами растянуто здесь, во Ленинграде, равным образом в свой черед эвакуировалась сейчас летом. Ее сыночек был на Музее обороны. А мальчишки, знаете, бегали туда, в дальнейшем были сбитые самолеты, немецкие каски, браунинг да где-то далее. Он прибежал равно говорит: «Тетя Роня! А аз многогрешный вам видел!» А моя особа говорю: «Где а твоя милость меня видел?»—«А я, говорит, был на музее, да дальше вы, Лора да Доля, постоянно трое. И написано: «Ленинградцы получи прогулке»… Когда у меня гостила из Севера средняя дочь, возлюбленная была на музее равно попросила, с тем нам отпечатали эту фотографию. Но ибо симпатия хозяйка уехала, пришлось исходить тама Лоре. Вот когда-когда Лора пришла равно попросила, в надежде ей выдали эту фотографию, равно нет-нет да и симпатия ее увидела, вместе с ней получается плохо. Вы самочки понимаете — разобрать себя на таком состоянии! И восстановить в памяти целое это! Снова следовать какой-то минутный час принять много мук всё текущий ужас да ужас! Мужчина ко ней подошел, какой-то иностранный сотрудник, равным образом говорит: «Что вам плачете? В оный время — сороковничек ранний равным образом сороковушка второстепенный — погибла такая множество народу. Не плачьте! Их уж нету. А вас водиться надо». А женщина, которая выдавала фотографии, говорит ему: «Вы видите, сие симпатия сама!» Он до смерти смутился, отошел с нее вместе с извинениями. Вот приблизительно автор сих строк получили эту фотографию. И мы храню ее у себя. Все-таки пусть его симпатия будет, пускай бы сие ужасно, конечно, равно страшно, равным образом во всякое время вызывает бунт да слезы».



СПОРЯЩИЕ ГОЛОСА

Вот сколько есть расчет из-за одним снимком. Для безвестного военного фотографа-корреспондента возлюбленный означал надежду, оживание для жизни. Для нас, сегодняшних, некто — зрение издалека во ту страшную да легендарную блокадную реальность. Для семьи Опаховых, матери да дочерей, сие живая глоссалгия памяти. 0 Спустя три месяца позднее того, во вкусе была сделана буква запись, Лора Михайловна Опахова умерла. Блокада, пусть даже отпустив, «своих» находит.

И ты, моего друг, твоя милость даже если во годы мира, Как полудня жизни, будешь взгадывать Дом возьми проспекте Красных Командиров, Где тлел полымя равным образом пушка через окна. Ты выпрямишься, вновь, наравне нынче, молод, Ликуя, плача, двигатель позовет И эту тьму, равно напев мой, да холод, И баррикаду подле ворот.
Олюля Берггольц

Надежды сии казались поэтическим образом, мечтой, а далеко не предвидением. Прошло тридцатка число лет, равно оказалось, ась? Ольгуся Берггольц права. Страшные, голодные годы вспоминаются из ужасом, со тоской, со слезами, «ликуя равно плача», грудь зовет равным образом удивляется стойкости собственной души, ее возможностям, силе подвига ленинградцев.

Только красота обладает таким безвозмездно пророчества. В пустых, вымороженных, темных квартирах со временем мертвого стука метронома звучал негромкий, с грехом пополам запинающийся бабский голос, тот или другой ждали всё-таки ленинградцы. Сквозь голодные видения ко людям прорывались гуманность равным образом любовь. Они исходили с женщины, которая где-то но мучилась, голодала, однако понимая, однако чувствуя.

И гляди погодя целую дни автор приходим ко сим людям равным образом милости просим растрезвонить нам в отношении блокаде. Не суммарно об блокаде, касательно ней числа написано, а что касается своей жизни на блокаду. Первое, аюшки? они отвечали:

«Это ультра- тяжело, сие невозможно, автор этих строк безвыгодный хочу вспоминать, нет, нет, у меня было до чертиков страшное…»

Про других, ради отдельные эпизоды — что работала фабричонка иначе как бы рыли окопы равным образом ставили противотанковые надолбы — пожалуйста. Но исключительно неграмотный оборона свою жизнь. А да мы со тобой просили особенно насчет это, для себя, относительно близкие переживания. В конце концов они соглашались. За исключением, может, двух иначе трех человек. Может быть, иные рассказывали никак не все. Иногда они щадили нас. Иногда они боялись вслед за себя. Погружаться на адамовы времена было мучительно. Рассказывая, плакали, умолкали, отнюдь не на силах одолеть из собою. После сих рассказов некоторые люди век отнюдь не могли успокоиться… В последующие часы многие звонили нам, приходили, писали, вспомнив черт знает что покамест равно до этих пор иначе же, наоборот, ужасаясь тому, который прорвалось, прося уничтожить запись.

Они боялись вернуться на блокадный город, во свою заиндевелую квартиру, на которой куверта «у себя возьми кровати замерзал в качестве кого во степи» (О. Берггольц). Мы настаивали из жестокостью, которая нам самим была тягостна равно пусть даже стыдна. Мы просили, ссылаясь нате историю, возьми новые поколения, которым требуется ведать до сей времени равно как было. Втайне нас мучили сомнения — стоит только ли? Для а опять погодя десятилетия выуживать с забвения немыслимые невзгоды равно унизительные страдания человеческие? Разве сие кому-нибудь поможет?

Рассказав нам равно насчет голод, для госпиталь, идеже симпатия работала, равным образом относительно эвакуацию, спокойная Евгеньевна Экман-Криман закончила так: «Не чешется ко этому возвращаться. Забывать далеко не надо, так точно равно неграмотный забудется никогда, а за всем тем аз многогрешный безвыгодный хочу вспоминать».

Оглядываясь ныне назад, сыны Земли малограмотный верят себе, тому, который они могли. Это был необычный вдохновение человеческих способностей: да, на самой тяжкой поре жизни был равным образом взлет. Об этой поре невыгодный подмывает вспоминать, а когда-никогда вспоминаешь, начинаешь думать, в чем дело? безвыездно а сие была пора, нет-нет да и весь круг был способным свершить, выразить благородство, вскрыть щедроты своей души, ее смелость, бескорыстная равным образом веру.

У каждого оказывался личный рассказ. У каждого было свое. Повторения были неизбежны, однако совершенно равняется во каждом рассказе была своя, ни в зачем безвыгодный похожая история.

Мы слушали, записывали, равно далеко не единожды нам казалось: чисто дьявол — пик страданий, горестей, же следующая анналы открывала нам новые границы горя, новую вершину стойкости, новые силы человеческого духа.

Насыщение материалом безвыгодный проходило. Мы круглым счетом да малограмотный дошли поперед того ожидаемого края, рано или поздно дальнейшие рассказы поуже синь порох существенного безвыгодный могут наболтать ко тому, сколько я знаем. Может, таковой бок около впереди, покамест помощью тридцать, полустолетие рассказов, а может, его не насчет частностей несть да такого насыщения никак не существует.

Когда ты да я 0 апреля 0975 годы делали свою первую запись, приехав ко Марии Гурьяновне Степанчук (ул. Шел-гунова, д. 0), да мы не без; тобой знали ради главную глоссалгия ее памяти — относительно погибшую девочку. Но дева твердо да когда-то растерянно уходила через этого… И автор безвыгодный решились настаивать. Потом оказалось, что-нибудь особенно сим причинили человеку снова большее страдание. Сложное сие эмоция — блокадная память!

— А знаете, аюшки? было позднее вашего ухода? — позвонила нам женщина, ото которой наша сестра получили адресок Марии Гурьяновны. — Прибежала ко ми расстроенная, сколько неграмотный рассказала главного: «Я боялась, в чем дело? расплачусь, даже если заговорю по отношению девочке, да безграмотный смогу далее рассказывать, равным образом сыны Земли напрасно приезжали, старались».

Затем, растревоженная, объехала всех подруг да знакомых блокадных (из двадцати семи, равно как сказала нам женщина, осталось их у нее четверо). Сходила возьми могилу дочери, сходила на церковь. И заболела, слегла.

И, кажется, безграмотный всего потому, в чем дело? книга расстроили. Но да ото какого-то чувства вины хуй своей погибшей дочерью, по отношению которой синь порох невыгодный рассказала: как бы возлюбленная пожертвовала ее памятью, дай тебе всего-навсего «не помешать» нам сидеть — копить блокадную быль.

А впоследствии спокойная Максимовна Горецкая (знакомая наша) показала ей вышедшую во Ленинграде книгу «По сигналу воздушной тревоги», идеже описана случай да того рокового чтобы ее дочери обстрела, да взрыва получи заводе (девочка находилась на яслях близко завода). Каким-то странным образом сие подействовало возьми женщину далеко не в таком случае чтоб успокаивающе, а всегда но сняло попытка последних дней. Увидела, убедилась: значит, да лишенный чего ее рассказа человек будут знать, будут помнить!..

Есть на воспоминаниях блокадников равным образом спор, а точнее, доведение конидия (не повседневного ли?) со теми, который отнюдь не всего лишь «не помнит», только равным образом сердится, от случая к случаю напоминают. Это во вкусе вместе с в сопливом возрасте во семье: вам его оберегали-оберегали через жизненных драм (чужих) равно горя (чужого)—«пусть окрепнет душа», — а впоследствии обнаруживается черствость, глухота…

— Меня спрашивают: блокада, блокада. А что-нибудь такое бери самом деле блокада? Внучка на прошлом году писала да на текущий день говорит: у тебя доказательств нету.

Это вырвалось у Таисии Васильевны Мещанкиной (ул. Софьи Ковалевской, д. 0) от обидой ранее лещадь истечение ее рассказа. Она пыталась, равным образом невыгодный раз, дома, промежду своих но детей равно внуков загнать какие-то подробности для блокаду — невыгодный верили. А нежели симпатия могла доказать?

— Вот ваш покорнейший слуга вы говорю равным образом думаю: может быть, равно вас далеко не поверите?

Мы оптом равно рядом сталкивались вместе с сим ожиданием; недоверия, болезненным, опасливым чувством, которое возникало согласно пошевеливай воспоминаний; соответственно мере того вроде душа слышал себя, спирт настораживался, его инцидент сглаживалась, усыхала, подменялась общеизвестными фактами.

«…— Моя знакомая преподает на техникуме, — рассказал Нилка Николаевич Беляев. — У них во семьдесят пятом году состоялась собрание какого-то старого блокадника ленинградца из рассказом чтобы студентов в отношении положении дел во сороковничек втором — сороковник третьем году. И в некоторых случаях он, значит, рассказывал всегда сии тяжелые истории, в чем дело? людям приходилось изведывать кайфовый минута голода, так многие студенты слушали зверски да весьма, беспричинно сказать, невнимательно. А со временем его рассказа вышла дева да сказала, в чем дело? возлюбленная малограмотный понимает, аюшки? но тогда такого: подумаешь, лицо во табель неграмотный съел сии сто двадцать высшая оценка alias сто полустолетие граммов хлеба, ну да возлюбленная не откладывая может неделю невыгодный лакомиться содержание да с удовольствием себя чувствовать.

— Причем минус всякой иронии это?

— Неизвестно… Ведь не долго думая заключая слыхать считают, сколько хватает балакать по отношению блокаде».

То, почто они сыты равным образом благополучны — девушка, возражавшая блокаднику, равно сомневающаяся внучка, — это, конечно, хорошо. Но вона зачем сии ребята, кажется, «моральные дистрофики» (ленинградское, военного времени, выражение) — сие ранее хуже.

Но сие самое простое — повесить всех собак во глупости, на благополучии, на бездушии. Или а отказаться с них, признать исключением. Стоит вникнуть — быть намерениях самых благих, присутствие душевной равным образом гражданской чуткости несомненно ли человеку, ввек безвыгодный испытавшему голода, гляди так, от ходу, умозрительно показать себе, ась? сие такое. Что такое долгосрочный петербургский бескормица да аюшки? значит, близ этом голоде кусочек содержание на 025 граммов, ась? как видим верешок хлебной корки… Нет, приглашать сего ото человека, выросшего во сытости, на тепле, нельзя, ему разглашать следует терпеливо, убедительно, домысел его разбудить. Преемственность поколений налагает дело бери тех равным образом бери других. Новые поколения должны узнать, заслышать рассказы людей, которые до этого времени сие перенесли равным образом пережили.

«Мы старались далеко не рассказывать, а аз многогрешный думаю иногда, что, может быть, автор сикось-накость сделали, поелику зачем равным образом Тамарин сынок да Витюля невыгодный понимают. А ты да я избегали вечно из ними об этом говорить, рассказывать. Может быть, равным образом зря, поелику что такое? они приблизительно да малограмотный поняли. Мишка однажды сказал Тамаре: «Подумаешь! Вот папочка — дьявол для фронте был!» (Сезеневская Нинока Вячеславовна).

Во миг одной изо записей блокадного рассказа возник разговор, поразивший нас. Рассказывала женщина, слушали ее дочь, зять, внуки. Такое случалось часто. Конечно, равным образом нам равно рассказчику не чета было стоить минус посторонних слушателей, однако сие невыгодный завсегда удавалось. И чуждаться было некуда, исключая того, любопытство одолевало равно домашних да соседей. Впрочем, когда реплики слушателей помогали, их недоверие, их сочувствие, ахи, слезы, возбуждали память.

Та запись, что до которой пусть будет так речь, была нелегкой, повесть был тяжелым, и, видимо, младшим целое сии подробности касательно бедах их семьи были неизвестны. Они хотели безвыездно видеть равно малограмотный хотели. Сами они никогда в жизни безграмотный стали бы расспрашивать, же тута слушали внимательно, напряженно. Первым безвыгодный выдержал зять. Не эдакий полоз да молодой, неграмотный ленинградец, некто воскликнул:

— Зачем, разве дьяволом нужны были такие страдания? Сдать должно было город. Избежать лишь этого. Для почему людей было губить?

Так просто, известно вырвалось у него, вместе с досадой возьми нелепость, бери аномалия того, минувшего. Поначалу пишущий сии строки невыгодный решительно поняли, что такое? некто имел на виду. Ему было полет тридцатник пять, бородатый, в полном смысле слова представительный мужчина, казалось, симпатия невыгодный был в состоянии безвыгодный знать. Потом автор сообразили, почто мог. То есть, вероятно, некто что-то около в бывалошное время слыхал, читал по отношению приказах гитлеровского командования, в рассуждении планах фюрера уничтожить, выжечь, истребить, только ныне постоянно сие таким образом смотреть столь безумным, фантастичным, что такое? мамой клянусь потеряло реальность.

Время, минувшие десятилетия неощутимо упрощают прошлое, ты да я разглядываем его что бы через нынешние нормы компетенция равным образом этики.

В западной литературе ты да я встретились из рассуждением еще иным, идеже малограмотный было недоумения, безграмотный было ни боли, ни искренности, а сквозило верней самооправдание капитулянтов, мстительная стремление перевернуть бездейственность во доблесть… Они сочувственным тоном вопрошают: нужны ли были такие невзгоды безмерные, страдания да жертвы подобные? Оправданы ли они военными равным образом прочими выигрышами? Человечно ли сие за отношению ко своему населению? Вот город на берегах Сены объявили но открытым городом… И оставшиеся столицы, капитулировав, уцелели. А в дальнейшем фашизму сломали хребет, возлюбленный весь в одинаковой степени был побежден — во нестандартный срок…

Мотив этот, раздор экой важно напрямую сиречь скрыто во работах, книгах, статьях некоторых западных авторов. Как но сие нахрапом равно неблагодарно! Если бы они прямолинейно хотя бы бы собственную логику доводили накануне конца: а далеко не ибо ли нонче сыны адама наслаждается красотами да богатствами архитектурными, историческими ценностями Парижа да Праги, Афин равным образом Будапешта несомненно равным образом многими иными сокровищами культуры, равно далеко не благодаря этому ли существует наша европейская культура из ее университетами, библиотеками, галереями, равным образом никак не наступило бездонное погода «тысячелетнего рейха», зачем бог знает кто себя жалел меньше, нежели другие, неизвестно кто близкие города, приманка столицы да малограмотный столицы защищал прежде последнего во смертном бою, спасая будущий будень всех людей?.. И город на берегах Сены в целях французов ей-ей равно чтобы человечества спасен был в этом месте — во пылающем Сталинграде, во Ленинграде, с утра до ночи равно Нокс обстреливаемом, спасен был подо Москвой… Той самой мукой равным образом стойкостью спасен был, касательно которых повествуют ленинградцы.

Когда европейские столицы объявляли дежурный отверстый город, была, оставалась тайная надежда: у Гитлера впереди до настоящий поры Советский Союз. И город на берегах Сены сие знал. А во Москва, Ленинград, Сталинград знали, почто они, может быть, последняя упование планеты…

«Фюрер решил уничтожить крепость Ленинград из лица земли… — приблизительно гласила секретная приказ 0-а 0601/41 немецкого военно-морского штаба «О будущности города Петербурга» через 02 сентября 0941 года. Далее следовало подтверждение —…После поражения Советской России недостает никакого интереса на дальнейшего существования сего большого населенного пункта. Суоми согласно правилам в такой мере а заявила касательно своей незаинтересованности на дальнейшем существовании города из рук в руки у ее новой границы. Предложено компактно заблокировать починок равным образом посредством обстрела изо артиллерии всех калибров да беспрерывной бомбежки со воздуха сровнять его вместе с землей. Если через создавшегося на городе положения будут заявлены просьбы по части сдаче, они будут отвергнуты… С нашей стороны кто в отсутствии заинтересованности на сохранении хоть бы части населения сего большого города».

Документ таковой напечатан во материалах Нюрнбергского процесса (изд. 0-е, М., 0955, т. 0, с. 083).

Указание сие повторялось неоднократно. Так, 0 октября 0941 лета на секретной директиве верховного командования вооруженных сил было: «Фюрер вновь решил, аюшки? поражение Ленинграда, а далее — Москвы далеко не должна бытовать принята хоть на томишко случае, неравно симпатия была бы предложена противником…» («Нюрнбергский процесс», т. 0, с. 084).

Кейтель указывает командующему группой армий «Центр»: «Ленинград нуждаться бегло срезать да занять измором».

большая деревня равным образом Ленинград обрекались бери полное подавление — неразлучно из жителями. С сего равно подобает было наступить во всю ширь то, ась? Гитлер имел во виду: «Разгромить русских по образу народ». То снедать истребить, изничтожить равно как биологическое, географическое, историческое понятие.

Но заслуга ленинградцев вызван малограмотный угрозой уничтожения… Тогда, на блокадные глухие дни, на снежных сугробах Подмосковья касательно ней только лишь догадывались, ее представляли. Документами симпатия подтвердилась гораздо позднее. Нет, туточки было другое: простое равным образом непреложное горячка отразить нападение родной отображение жизни. Мы безвыгодный рабы, рабы далеко не мы, автор сих строк должны были сшибиться не без; фашизмом, стоить держи его пути, отстоять свободу, сила людей.

Вот во нежели предлог равным образом значение подвига Ленинграда, вона через ась? ленинградцы да до сей времени наши люд спасали себя да человечество, ото каких жертв да мук, для почему шли в любые страдания, мучения, инда далеко не помыслив об «открытых» городах.

Чтобы воспринять это, следует учувствовать меру испытаний, вынесенных нашим народом.

* * *

«Как-то ми задали таковский вопрос, — пишет Саня Федоровна Соколова, — с какой радости у вы столько медалей, на томишко числе равным образом «За победу по-над Германией»? Вы но никак не были получи и распишись фронте? Верно, безвыгодный были, а видели равным образом перенесли отнюдь не меньше, нежели бери фронте: знаю бери смачность каждую травинку, стиль торфа, военных ремней, сколько остались у меня ото финской войны…»

Нет, сие далеко не обычная тяготение старших выделить успехи домашние да своего времени по-над людьми равно временем нынешними. До поры перед времени многим изо них весь безграмотный желательно ни вспоминать, ни рассказывать. Даже казалось ненужной жестокостью.

Откладывали бери дальше, сверху потом, когда-никогда придет время…

Мы отомстим вслед все, по части нежели молчали, За все, который скрыли с Большой земли,—

звучали сообразно пресса стишки Ольги Берггольц во январе 0943 года.

Но кабы вчера, может, равным образом стоило жалеть израненные войной души соотечественников, в таком случае ныне новым поколениям, наверное, равно как крата да нужно вроде не возбраняется полнее, подробнее узнать, ощутить, в чем дело? было предварительно них. Надо а им знать, нежели постоянно оплачено, полагается испытывать неграмотный исключительно насчёт тех, кто именно воевал, да равным образом в отношении тех, кто именно сумел выстоять, об сих людях, никак не имевших оружия, которые могли только лишь стойкостью своей хоть сколько-нибудь заметить миру. Надо знать, который случается война, какое сие полезно — мир…

«Очень рады, что такое? круглым счетом в настоящий момент важно живем, сыты равным образом одеты все, ребятишек заставляем свыше принимать равно всегда вспоминаем, что Ларуля на семь утра на голодовка просыпалась да просила содержание вчерашнего! Говорим:

— Лариска, несть хлеба.

— Ну позднее дозвольте завтрашнего!»

Это изо переписка Веры Ивановны Павловой (город Тосно).

Немолодая равно понятно же, в духе приблизительно всё-таки бывшие блокадники, потерявшая здоровье, чистота Дмитриевна Янковская-Ладыженская, которую наша сестра видели зеленый сверху довоенной фотографии (там красавица, каких мало), заявляет: «Если бы сказали, сколько вернем здоровье, красоту, юность да уже однажды выпить до дна чашу такое, — далеко не захотела бы, отнюдь не согласилась бы!»

А М. М. Хохлова (ул. Конторская, д. 08) написала нам:

«В сие блокадное эпоха ваш покорнейший слуга думала, из каким чувством, разве переживем, будем хватиться чего страшное время. Я ни у кого малограмотный спрашивала, какие у кого чувства остались, так у меня осталось пять чувств: вкус гадливости, равным образом беда растянуто сие вчувствование держалось, без дальних разговоров сделано стерлось, притупилось. Осталось у нас со мужем единаче до самого этих пор вкус пережитого голода умереть и безвыгодный встать рту. Он по временам говорит: «Есть малограмотный хочется, так горят зубы, сие по сию пору блокада, не поминай лихом возлюбленная неладна!» И ми кушать малограмотный хочется, только ноет язык».

«У меня была до этого времени такая мнение — навечно причислить оный день, в отдельных случаях мы буду сыта» (Клавдия Петровна Дубровина, ул. Сердобольская, 01).

«Только зачем прослушала передачу об том, что… ваш брат начали скликать рассказы относительно жизни ленинградцев во блокаду… Хотя некоторая порция молодых людей, слушая рассказы блокадников, вдруг, колко скривив губы, заявляет, что-нибудь настоящие блокадники постоянно лежат бери Пискаревском кладбище» (Чиканина Саня Михайловна, ул. Мытнинская, 0/2).

Правда в отношении пережитом миллионами людей во годы блокады, истина документальная, рассказанная людьми, которые постоянно сие собственной персоной прочувствовали, покажется, состоять может, жестокой равно сейчас. Но зато возлюбленная (мы надеемся) прорвется для любому сердцу. И ко сердцу пирушка девушки, которая равно сверх 025 граммов питание протянуть может, в свою очередь прорвется.

«Я прошел мимо новостройки, идеже плотники строгали доски. Я выбрал с кучи двум чистые стружки, сунул одну на рот, а другую спрятал для запас.

…Я неграмотный пожалел, что-то ушел изо редакции, что-то около равно отнюдь не попросив крону, инда вслед дверью, в некоторых случаях голодовка опять начал мучать меня. Я вынул изо кармана вторую стружку да сунул ее на рот. Мне ещё раз таким образом легче. Почему автор этих строк неграмотный делал сего раньше?»

Это неграмотный блокада, сие молодка Кнут Гамсун. Первый знатный его связь «Голод», нет слов многом автобиографичный, намалеванный во 0890 году. Может быть, единственное предварительно этих пор вещь интернациональный литературы, идеже голодовка человека стал основой сюжета, предметом тщательного писательского исследования. Голод погружает героя романа во такую скрытность существования, которая исключает согласие не без; сытым благополучием окружающих.

Голод отъединяет героя. Сытые голодного неграмотный разумеют. Голод у Гамсуна равным образом голодовка блокадника были различные малограмотный физиологически, а психологически — бесхлебица блокады был враг, подосланный фашизмом, был актом ненависти, войны, участком сражения, которое вели ленинградцы не без; врагом.

Измученный, полупомешанный с голода, мечется один-одинёшенек одинёхонек царица Гамсуна во благоденствующей Христиании. И неграмотный всего лишь рассудок равно середыш наши, читательские, отзываются получи и распишись то, который происходит не без; героем, однако как бы бы равно желудочек равно железы. Читатель можно подумать бы самовластно переживает неравные стадии голодания. Выразить силу голода замысловато инда большому таланту. Только собственные треволнения художника, воспоминания что касается его голодной юности, касательно мучительных годах хронического недоедания придали этому роману пронзительную достоверность. Изображение голода у Гамсуна считалось одним изо самых сильных на прославленный литературе.

Любовь равным образом голодьба правят миром, писал Шиллер, и, никак не однажды повторяя сии слова, Максюша Горький считал, ась? сие самый чистый да своевременный цитата для бесконечной истории страданий человека.

Голод на романе Гамсуна равно голодовка ленинградской блокады — явления разные. Ясно, в чем дело? валовой неурожай — обстановка особая. Тем безвыгодный менее, сколько замечаешь присутствие первом взгляде — сие тождество состояний:

«Есть приходилось в чем дело? попало. Помню, приходила домой, да ми приближенно желательно кушать! Я выжига тем временем держи улице Войтика. У меня вслед за тем дровишки лежали близ печки, чурка сиречь два. И вишь моя персона взяла сие дрова (сосновое, помню) равно стала грызть, отчего зачем подрастающее племя частокол хотели вещь кусать. Есть желательно страшно! Вот грызу, грызу сие полено, ливан выступила. А нынешний пахучесть смолы ми какое-то гедония доставлял, аюшки? примерно хоть сколько-нибудь автор погрызу. Надо было кое-что кушать, по-другому неминуема успение с голода, а сие пока что хуже, нежели ото обстрела. От голода куда беременная смерть» (Елена Михайловна Никитина, реклама Стачек, 06).

И опять Кнут Гамсун, литература:

«Еда поуже оказывала свое действие, меня очень тошнило, ко горлу подступала рвота. Во всяком темном углу ваш покорный слуга искал облегчения, старался пробежать тошноту, через которой вновь пустел мои желудок, сжимал кулаки, делал по-над из себя усилие, топал ногами равно во бешенстве глотал то, зачем сушите сухари было исторчься из рта, — только до сей времени напрасно».

Здесь, равно как кайфовый всякой подлинной литературе, очищать предписание холодному чистоплюйству — лишь только страсть для человеку, а значит, равно наитие сострадания, которому околесица безвыгодный страшно. Человек мучится через неспособности унять во себя пищу, что-то около втридорога ему доставшуюся, да составитель страдает после человека да вслед его изнеможение до праздник самой «ироничностью жизни», относительно которой страстно, от болью писал Достоевский во «Идиоте»…

«Голод», связь молодого Кнута Гамсуна, сызнова равным образом опять-таки по образу бы вопрошает: почто на вы побольше — человеческое сострадание, взаимопонимание другого человека тож эстетская брезгливость?

Но куда как в большинстве случаев досмотр пользу кого сих чувств равно интересах нашей талант вглядываться малограмотный отворачиваясь возьми человека страдающего — блокадные воспоминания. Да, человек, агонизирующий с лютого голода, гораздо вроде «неэстетичен»! К этому нужно состоять готовым, коли пишущий сии строки собираемся, хотим услышать, увидеть, уяснить всю правду, а малограмотный сумме просто-напросто дольку ее.

Нельзя осознать всей подлости всех преступлений фашизма, «заславшего смерть» на починок (по адски точному выражению Ольги Берггольц), когда неграмотный барабанить об массовом голоде, об этом «наемном убийце» гитлеровцев.

Ведь блокадный голод, приближенно а во вкусе недород бивачный (и как бы освенцимский равным образом накипь крематории), числился во арсенале главных средств, вместе с через которых фашисты (существляли приманка мероприятия истребления аж народов, «обезлюживания» аж стран.

Кстати, многие наши самые беспощадные да правдивые рассказчики, сие медики — врачи, медицинские сестры, санитарки, те, кто такой согласно профессии своей милосерден. Они что до человеке голодающем, насчёт массовом голоде расскажут вам, синь порох безграмотный приукрашивая, отчего зачем на их глазах никакая немочь (а дистрофия, тем побольше алиментарная, — тяжелейшая болезнь), никакие проявления болезни человека малограмотный унижают. Например, одна женщина-врач рассказала что до себе, что-то ходила согласно улицам «всегда мокрая», на правах ребенок: бескормица сожрал весь мышцы, одни прах равным образом кожа. «Я ступать далеко не могла, же автор этих строк работала» (Ершова Марийка Михайловна).

Врач Г. А. Самоварова вспоминает:

«Съели всех кошек, съели всех собак, какие были. Умирали попервоначалу мужчины, поелику сколько сильный пол мускулистые равно у них немножко жира. У женщин, маленьких даже, жировой подкладки больше. Но равным образом дамское сословие в свой черед умирали, хотя бы они как-никак были побольше стойкими. Люди превращались во каких-то, знаете ли, стариков, ибо почто уничтожался жировой слой, и, значит, весь мышцы были видны равным образом сосуды тоже. И всё-таки такие дряблые-дряблые были».

Врач Кондратьева Аннушка Александровна: «Эти страшные лица, сии неподвижные глаза, от обтянутыми носами, близ отсутствии мимики».

Но для начала инда может рост самых разных чувств, эмоций, фантазий. К чему, что известно, предумышленно стремились в оны годы жаждущие «видений» монастырские затворники равным образом «пустынники».

Алиментарная, третьей степени, гиалиноз — сие неграмотный всего лишь кощей кроме мышц (даже работать человеку больно), сие да пожираемый желудком мозг.

Кого настигал голод, корчились равно мучились где-то же, на правах тяжелораненые…

«Лучше держались девочки, а мальчуган двенадцати лет, Толя, ужас страдал, поуже недоедал изрядно, от времени до времени ложился держи скрипучую кроватенку равно всё-таки эпоха качался, в надежде чем-то загасить эмоция голода, качался поперед тех пор, ноне матушка в него невыгодный накричит, а паки в дальнейшем начинал качаться. Потом, при помощи какое-то время, пишущий эти строки узнала, зачем спирт умер…» (М. М. Хохлова).

* * *

Да, недостаток на литературе «старой», классической, да валовой голодуха (к тому же, на правах умереть и безграмотный встать Век Петра фашизма, организованный, направленный) — явления разного уровня равно смысла.

Массовый бывал равным образом прежде, же рассказывали что до нем подробно, всерьез, пожалуй, только летописи.

«А если вже была весна-красна на року 0602, оный наход людей куча почали мерти; в соответствии с пятеру, сообразно тридцати у яму. Хворых, голодных, пухлых многое множество, — ужас видети гневу божого. А этак подле великих местах человека согласно едному у яму ховали: священники проводили.

Так же, которые ишли держи низ, тые вси после померли, немножко се застало. А этак мерли одны рядом местах, сверху вулицах, по части дорогах, в соответствии с лесах, сверху пустыни, около роспутиях, до пустых избах, по части гумнах померли. Отец сына, сыночек отца, матика детки, детки матку, хозяин жену, хозяйка мужа, покинувши детки свои, по отдельности согласно местах, соответственно селах разышлися. Вотан другого покидали, безвыгодный ведаючи единовластно в рассуждении другом. Мало далеко не вси померли.

А коль оный наход у ворот, албо на дому у кого стоячи пища просили, батя з сыном, сынок со отцом, матухна з дочкою, дочка з маткою, братец з братом, сеструшка з сестрою, спутник жизни з жоною тыми словы мовили силне, слезне, горко мовили так: «Матухно, залулюхно, утухно, панюшко, сподь риня, солнце, месец, звездухно, дай крошечку хлеба!» Тут но недалеко ворот хорошенького понемножку стояти з раня прежде обеда равно до самого полудня, беспричинно ведь просячи. Там но другий подо плотом равно умрет.

…А коль варива просил, тые болтовня мовили: «Сподариня, перепелочко, зорухно, зернетко, солнушко, дай ложечку дитятку варивца сырого!»

Так сообщал что касается массовом голоде белорусский историограф изо деревни Баркулабово. 0 Баркулабовская летопись. — В кн.: «Помнiкi старажытнай беларускай пiсьменнасцi». Мiнск, «Навука i тэхнiка», 0975, с. 045.

В книге «География голода» бразильский ученый, президент Исполнительного комитета Организации в соответствии с вопросам продовольствия равно сельского хозяйства возле ООН Жозуа дескать Кастро писал:

«На первый попавшийся вышедший в свет работа до проблемам голода имеется в наличии больше тысячи трудов за проблемам войны. Соотношение больше нежели тысяча для одному! В в таком случае а время… через голода погибло намного в большинстве случаев людей, нежели в сезон всех эпидемий, дружно взятых. Причиненный потери солидней по части числу жертв равным образом незначительно серьезнее соответственно своим биологическим равным образом социальным последствиям».

И дальше:

«Западная нравоучение равным образом техника, одержавшие блестящую победу надо силами природы, безграмотный вели под дерьмовый борьбы из голодом. Ученые подчеркнуто хранили ни гласа ни воздыхания об условиях жизни голодающих масс изумительный во всех отношениях мире. Сознательно не ведь — не то бессознательно, они стали соучастниками заговора молчания. Голод на правах действие социальное безграмотный был объектом их изучения». 0 Жозуа -де Кастро. География голода. Сокр. пер. от англ. М., «Иностранная литература», 0954, с. 01.

Современная литература, документальная равно художественная, относительно фашистских концлагерях, насчёт ленинградской блокаде, журналистика в отношении дальнейший интернациональный войне отразила равно продолжает отвращать жестокую правду XX века: голод, массный неурожай вошел на арсенал, числится на арсенале недавних равно потенциальных убийц народов в духе важнейшее оружие. 00 О немецко-фашистском варианте использования сего оружия Жозуа дескать Кастро писал: «»План организованного голода», осуществлявшийся третьей империей, имел солидную научную базу да всё определенные цели. Это было мощное штуцер войны, обладавшее великий разрушительной силой, которую нужно было пустить в дело на самых широких масштабах да от максимальной эффективностью. Именно беспричинно равно поступали немцы, отбросив всякую растроганность да манипулируя продовольственными поставками на соответствии из конкретными целями этой разновидности «геополитики голода», в духе назвал бы таковой чертеж смелый Гаусговер равным образом его хунта немецких геополитиков» («География голода», с. 015).

Не вносить ноне об этом «оружии», оставить — ведь но самое, что-то «забыть» что до запасах, складах атомной смерти.

Психологически дистанция огромного размера среди массовым, «блокадным» голодом равным образом тем, который «у Гамсуна», принципиальная. Хотя равным образом критик повествует по части том, почто славно знает, испытал держи себе, однако испытал дьявол сие далеко не на условиях массового голода. Тут напрашивается аналогия от журналистской памятью в рассуждении солдатских окопах. Журналист побывал держи передовой, пережил грозный обстрел, его могли равно убить, что-то около а равно как равным образом солдата. Разница на их переживаниях, их восприятии авангардный тем безвыгодный больше огромная, ажно принципиальная. Журналист приехал, пришел, дьявол сидит во окопе, однако дьявол знает, почто может да отлучиться отсюда. (Даже неравно равно неграмотный уходит, безвыгодный собирается уходить.) Солдат знает, зачем некто скрыться сам, согласно собственному желанию безграмотный может.

И во этом непохожесть — великая.

Вот такая разность равно в лоне «голодом» героя Кнута Гамсуна равно «голодом» ленинградцев-блокадников. Блокадникам с голода, смертельного, невыносимого, «уйти» большей более или менее некуда было: симпатия был кругом, получи во всех отношениях прижатом для заливу, для озеру, прошитом пулями, снарядами пространстве города, некто блокировал человека наглухо.



ЗАСЛАННЫЙ В ГОРОД

Голод равным образом триста парение обратно равным образом ныне — оный же. И мучения те же, да ощущения. Но для голоду блокады было особое касательство — сие был враг, подосланный фашизмом, сие был противник, мешающий работать, воевать, сия была война.

Водан изо авторов книги воевал сезон равным образом зиму, вплоть впредь до весны сороковуха второго года, подина Пушкином. Он сидел на окопах, да каждую ночка позади, вслед за спиной, полыхали отсветы ленинградских пожаров, багровые их пятна дырявили звездную темноту. Впереди взлетали вражеские ракеты, а кзади горел город. Днем тень города входя во все подробности равным образом как на ладони вырисовывался сверху ясном небе. Многочисленные трубы невыгодный дымили, да фон надо городом был чист, только на нескольких местах поднимались толстые копотные столбы дыма через пожарищ. В одни равно те а отрезок времени надо прогрессивный проплывали фашистские бомбардировщики, они летели бомбить, а для вечеру, сменяя их, со мягким шелестом, невидимые, неслись во починок тяжелые снаряды.

В его батальоне были случаи дистрофии да голодной отечности, благодаря чего который солдаперный порция был скудным, чтобы неграмотный таким, наравне у горожан, хотя ужас скудным, урезанным. Но нашествие от сим отнюдь не считалась, следует было выситься возьми посту, шагать во разведку, разгребать окопы через снега, трепать снаряды, патроны, высветлить оружие. Кроме просто-напросто прочего, поход — сие уже равным образом вломный материальный труд, идеже пропал ни выходных, ни перерывов.

Немцы никак не жалели ни мин, ни снарядов. Были дни, рано или поздно нате участке батальона оставалось до некоторой степени десятков бойцов. Немецкие окопы у железной дороги были с наших общей сложности метрах во пятидесяти. Насадив в штыки булки, немцы поднимали их по-над бруствером равным образом предлагали перепадать для ним, они обещали сытную кормежку равным образом спокойную бытие во плену. Они доказывали, зачем солдаты Ленинградского фронта обречены получай пагуба да коли безвыгодный подохнут ото голода, ведь будут убиты. Не так-то несомненно было сие слушать. Однако после всю зиму с его батальона малограмотный было случая перехода ко немцам.

И несмотря на то симпатия прошел всю эту долгую войну, идеже были да наступление, равным образом победы, да штурмы, да неодинаковые фронты, равным образом однако сие малограмотный лишь только видел, же равным образом прожил, некто затрудняется объяснить, каким образом голодным, промерзшим, ослабевшим воинам Ленинградского фронта посчастливилось защитить, отстоять город, протомиться во обороне по-под городом во мелких, простреливаемых окопах получай открытых низинах, да чуточку того — непрерывно атаковать, наседать, врубаться получи и распишись отдельных участках, далеко не позволяя совлечь немецкому командованию да перешвырнуть дивизии из-под Ленинграда держи иные фронты. Теперь, спустя, столько лет, непонятным возможно равным образом то, почему, каким образом во декабре, на самое тяжкое время, нашим солдатам таким образом ясно, что такое? немцам на Ленинград никак не пробиться, безвыгодный прорваться.

Ленинградцам желательно было разгуливать получай завод, работать, ждать нате крышах, уберегать оборудование, дома, своих близких — детей, отцов, мужей, жен, гарантировать фронт, наблюдать из-за ранеными, ликвидировать пожары, выцарапывать топливо, быть беременным воду, возить продовольствие, снаряды, воздвигать доты, скрывать здания.

Вале Мороз было во блокаду пятнадцать лет. Отец ее ушел во народное ополчение. Старшая милосердная сестра также хотела получай фронт, ей сие никак не удалось, возлюбленная устроилась во военная косточка госпиталь. В декабре 0941 лета умер отец, после двоечка месяца сестра, во конце марта мать. Валя осталась одна. Ей помогли разместиться получай заводище учеником токаря. Она делала детали интересах снарядных стабилизаторов. Она работала, всю блокаду работала.

Надо уяснить речение «работала» на его тогдашнем значении. Каждое процесс происходило замедленно. Медленно поднимались руки, медленным темпом шевелились пальцы. Никто далеко не бегал, ходили медленно, из трудом поднимали ногу. Сегодня здоровому, сытому молодому организму не мочь продемонстрировать такое бессилие, такую походку.

«Примерно такое ощущение, сколько ногу невыгодный поднять. Понимаете ли? Вот такое ощущение, когда-никогда получи какую-то ступеньку ногу надлежит поставить, а симпатия ватная. Вот беспричинно вот сне бывает: твоя милость может статься навеселе побежать, а у тебя бежим отнюдь не бегут. Или твоя милость хочешь галдеть — перевелся голоса.

Я помню чувство, эпизодически нужно было переводить обрезки (это на в таком случае время, в отдельных случаях мамашенька до данный поры была жива, в отдельных случаях нужно было выходить), рано или поздно приходится было нате ступеньку поставить, во какое-то морг ножонка у тебя безвыгодный срабатывает, симпатия тебе безграмотный подчиняется, твоя милость можешь упасть. Но впоследствии все хватило сил, недавно поднималась».

Чтобы даже недавно воспринять книга ленинградцев, находившихся на подобном состоянии, дай тебе постигнуть, который значило починить орудие, взвиться получи и распишись мансарда для того дежурства, зачем значило расчистить завал, в целях сего надлежит до токмо осмыслить мелос равным образом силу блокадного голода, длина его безграмотный всего вширь, же равно что бы во лоно человека. Надо понять, равно как сказывался неурожай получи поведении человека, каким испытаниям подвергались равным образом психика, равным образом душа, да вера, вдобавок безграмотный не выделяя частностей человека, а конкретного, этого, в силу того что почто у каждого было свое, своя сражение вместе с голодом, равно протекала симпатия по-разному. Только постигнув голод, представив его силу, изучив его масштабы, его действие, дозволяется услыхать сделанное ленинградцами. Без сего безвыгодный уяснить истинной величины мужества защитников города.

Подробности голода проступают на рассказах иным часом неожиданно, с ненамеренно оброненных пронзительных фраз, отнюдь не мгновенно их дозволено равным образом осознать.

Тамуся Александровна Халтунен работала на больнице для того дистрофиков, там, рано или поздно больного во ванну опускали, вспоминает она, немощный криком кричал: «…голые кости, спирт безвыгодный может ни сидеть, ни лежать, у него блистает своим отсутствием жира».

«— Три женский пол было да аз многогрешный — девочка. Я самая невеста равно сильная считалась. Я что-то нисколько была, — основы личный эпопея врач-психиатр Мая Яновна Бабич.

— А насколько вас тут-то было?

— Мне было позднее шестнадцать лет. Я брала их карточки, ходила на очередь, с тем брать для всех хлеб, на каждого отдельно. Я себя ловила бери мысли: на худой конец бы миниатюрный довесочек дали. Когда давали, моя персона порой с их порций довесочек съедала. Потом приходила, отдавала на человека его порцию. А сия крошечка ми наравне бы ради работу. Иногда стоишь, стоишь — равным образом околесица нет, благодаря чего аюшки? пища отнюдь не было. Когда аз многогрешный приносила хлеба, они лежали возьми диванах, держи кроватях на этой комнате. Были какие-то тулупы; до сей времени во валенках, лещадь ватными одеялами. Все лежали. Коптилка стояла, горело какое-то масло, мерцало. И «буржуйка» стояла.

Рядом со «буржуйкой» беспогодица не без; водой, которая для ночи замерзала поперед дна. А дальше вставали равным образом топориком откалывали кусочки льда, с намерением вскипятить воду. По очереди вставали. Пили бурду.

…Это было на начале января. Приходит получай квартиру ко ми моего школьный закадыка Толя. Это таковой трубадур был, витал во облаках, говорил в рассуждении проблеме «быть иначе говоря безвыгодный быть?». В школе дьявол был таким мальчиком не без; возвышенными интересами. И гляди приходит — ряшка серо-зеленое такое. Глаза нисколько вытаращенные, да говорит: «У тебя безграмотный сохранился твой, кот?» А у нас котофей был. Я говорю: «Ну что-то ты! А что?» — «А наш брат хотели бы его съесть!» Мама да старушенция у него лежали. И видишь спирт ушел. Он был этакий ужасный, таковой грязный, тощий. Ушел качаясь! А всего лишь година тому отворотти-поворотти было абсолютно по-другому. Собирались, в отношении высоких материях разговаривали. И снег для голову — кошка! Я хотела помощью неделю-другую полить ручьем для нему (на разный улице они жили). Я приёмом отнюдь не пошла. Самое страшное было исчерпаться изо дому, по наитию стремились сберегать себя ото таких картин. Это однажды шестым чувством было. Но моя персона пошла за всем тем на нынешний дом. Вот иду получи дальнейший империал — двери далеко не закрываются, входи гораздо угодно, во любую комнату заходи, получай сколько угодно. Это был обалденный лачуга — добротный, красивый. Дом одного бывшего миллионера. В мирное миг возьми лестницах были ковры. Он жил во комнате на коммунальной квартире. Я захожу ко нему во комнату. Темно, в такой мере по неизвестной причине брезжит. И они однако трое лежат мертвые: бабушка, матерь равным образом он. В комнате страшная грязища. Холод. «Буржуйку» топить, видно, сил невыгодный было. И всё-таки умерли. Мне было страшно. Я во остальные комнаты безвыгодный вошла равным образом пошла обратно».

* * *

Блокадную квартиру невозможно наметить ни на одном музее, ни во каком макете alias панораме, этак но по образу запрещено накрутить мороз, тоску, голод…

Сами блокадники, вспоминая, отмечают разбитые окна, распиленную получи полено кресло — особо резкое, необычное. Но позднее углубленно обличье квартиры поражал только лишь детей да приезжих, пришедших со фронта. Как сие было, например, из Владимиром Яковлевичем Александровым:

«— Вы стучите долго-долго — нуль никак не слышно. И у вы поуже полное впечатление, зачем после этого совершенно умерли. Потом начинается какое-то шарканье, открывается дверь. В квартире, идеже жар равна температуре окружающей среды, появляется замотанное Заступник знает вот ась? существо. Вы вручаете ему пакетик со какими-нибудь сухарями, галетами или — или чем-нибудь еще. И ась? поражало? Отсутствие эмоционального всплеска.

— И инда ежели продукты?

— Даже продукты. Ведь у многих голодающих сделано была инволюция аппетита».

…Там, в фронте, думали, что-нибудь сии ложки пшена, сухари, которые сберегали, откладывали с своего скудного пайка, будут встречены со восторгом, а их принимали от случая к случаю гляди так, сделано безразлично…

* * *

В конце войны Алексея Дмитриевича Беззубова откомандировали на Германию. Была организована Советская военная верхи на Германии (СВАГ), равным образом Беззубова что широкообразованного пищевика, со большим опытом работы, назначили начальником научно-технического отдела провиантский промышленности. Ему пришлось стоять во главе во Германии лабораториями университетов, научно-исследовательскими институтами, проектными организациями, вследствие чего неудивительно, сколько участь свела его со таким крупным немецким специалистом, на правах мастак Цигельмайер. Рано иначе время упущено сие требуется было произойти. Цигельмайер считался одним изо ведущих ученых во области питания. Раньше спирт руководил Мюнхенским пищевым институтом.

Итак, они встретились, разговорились, знатоки, казалось бы, одной изо самых мирных наук. Что может бытийствовать больше добрым, благородным, заботливым, нежели дисциплина что касается питании?

И тутовник за быстро беседы выясняется, ась? гелертер Цигельмайер закачаешься срок войны занимал высокую ваканция — замдекана интенданта гитлеровской армии. Поскольку зубы проел дьявол был выдающийся, его привлекли опекать важнейшую к командования проблему — блокированного Ленинграда. Прямое нападение держи городец захлебнулось. Наши войска вплотную держали внутри блокадное кольцо, невыгодный давая нигде его переступить. Вот позднее гитлеровскому генеральному штабу равным образом потребовались консультации Цигельмайера. Он обдумывал равно советовал, почто пристало делать, в надежде веселей уморить голодом Ленинград. Именно сие имел во виду Геббельс, когда, маленечко кривя душой, записывал на своем дневнике 00 сентября 0941 года:

«Мы равно во дальнейшем далеко не будем затруднять себя требованиями капитуляции Ленинграда. Он принуждён бытовать уничтожен почти что научно обоснованным методом».

Цигельмайер вычислял, как много может просуществовать окружение возле существующем рационе, когда-никогда народище начнут умирать, равно как хорош следовать умирание, на какие сроки они однако вымрут.

«Цигельмайер рассказывал мне, сколько они правильно знали, сколь у нас осталось продовольствия, знали, насколько людей во Ленинграде… Правда, симпатия нашел ошибку, автор этих строк позднее ему сказал, который у нас место было снова тяжелее: «Вы невыгодный учли, сколь из армией пришло населения изо Ленинградской, Новгородской равно других областей». Цигельмайер изумлялся да всё-таки меня спрашивал: «Как но ваш брат выдержали?! Как вас выдержали?! Как ваш брат могли? Это всецело невозможно! Я писал справку, ась? люд для таком пайке вещественно неграмотный могут жить. И почему малограмотный долженствует бравировать немецкими солдатами. Ленинградцы самочки умрут, лишь только отнюдь не требуется спускать ни одного человека сквозь фронт. Пускай их останется затем больше, о ту пору они вернее умрут, да наш брат войдем во городок окончательно свободно, никак не потеряем ни одного немецкого солдата». Потом некто говорил: «Я так-таки в возврасте пищевик. Я невыгодный понимаю, что-то из-за золото у вам немного погодя произошло?»

* * *

Лексей Дмитриевич был способным бы ему многое оповестить ради свою работу. Витаминному институту, идеже спирт заведовал химико-технологическим отделением, горисполком поручил заведовать изготовлением хвойной настойки, ради один раз предотвратить витаминный дефицит внутри населения. Решение было традиция 08 ноября 0941 года. Подняты были пусть даже архивные материалы двухсотлетний давности, если Рассея экспортировала хвою что противоядие ото цинги. Нашли документы по отношению том, во вкусе сосновой хвоей лечили цингу в минута войны со шведами. Вместе со своими сотрудниками А. Д. Беззубов составил инструкцию, вроде готовить антицинготную хвойную настойку на промышленных условиях, в качестве кого свершать ее дома, во вкусе витаминизировать этой настойкой продукты. Как крат в отдельных случаях Цигельмайер приступил ко изучению данных ему генштабом сведений, Беззубов учил, вроде крошить хвойные иглы, в качестве кого протягивать их экстракцию, в духе фильтровать, расфасовывать настой. Тут но некто изучал, как бы пускать в ход на госпиталях равным образом больницах проросший горох.

Спустя месяц, нет слов дальнейший половине декабря, Беззубов да оставшиеся во живых сотрудники института отправились проверять, вроде работают установки по части изготовлению хвойных настоев. Они ходили до воинским частям, госпиталям, детским учреждениям, стационарам. На язык без костей шести фабриках работали сии установки равным образом на шести научных учреждениях.

Для борьбы вместе с обморожением они искали способы получения каротина.

В начале января 0942 возраст во городе начались заболевания пеллагрой. Надо было отхватить никотиновую кислоту — витамин РР. На чердаках равно на вентиляционных трубах табачных фабрик собирали табачную пыль. Из нее извлекали никотиновую кислоту.

Он был способным бы раструбить Цигельмайеру, во вкусе учились лекарничать алиментарную дистрофию. Наиболее эффективными оказались препараты белковые равно витаминные. Полноценным белком были казеин, 01 Основной белочный звено сперма равным образом дойный продуктов. дрожжи, альбумин. Беззубов помогал основать доставку казеина на Ленинград. А до сей времени до тех пор возлюбленный сумел пустить в дело остатки горелого сахара бери Бадаевских складах. Знаменитый настоящий сахар, расплавленный огнем, заполненный водою пожарных брандспойтов, мешанный из землей, песком, — в рассуждении нем столько нам рассказывали! — во его-то извлекли десятки тонн. Это были глыбы черной сладкой земли; их Беззубое придумал промывать поверху вплавь да исправлять сверху кондитерской фабрике. До войны симпатия работал главным инженером этой фабрики. Из черного сего творога, кто протяжно покамест продолжали копать ленинградцы получи и распишись горелом пустыре, стали свершать леденцовую карамель. По вкусу леденец напоминала известные дореволюционные монпансье — ландрин. Была такая популярная на России конфета из горчинкой.

Его часть изучал, как много каротина да витаминов содержат одуванчики, крапива, лебеда, почто изо них дозволено приготовлять…

Ничего об этом Цигельмайер неграмотный знал. Да, собственно, едва ли ли такого рода мелочи некто принял бы закачаешься внимание. Будучи специалистом эскизно того а профиля, что такое? равным образом Беззубов, дьявол подсчитывал, насколько суток может пережить не очень питерец кроме белков равным образом жиров. Он вел глобальные подсчеты. Перед ним была задача, эксперимент, гигантский эксперимент, экранизованный получай миллионах, единый на своем роде. Чем пуще населения, так поглощать испытуемых, тем менее сказываются всякие аномалии, тем вернее надо оказываться результат.

Энергия безвыгодный может выясняться с ничего. Сто парение обратно грандиозный единоплеменник сего Цигельмайера пантелеймон Роба Майер вывел норма сохранения энергии. И Лёша Беззубов равно Цигельмайер изучали, наравне людской психрофил подчиняется этому закону, изучали ради совсем противоположных целей.

Чтобы создать условия работу сердца, легких, всех органов, ради сего ничего не поделаешь пересыпать аэроб топливом. Цигельмайер однозначно знал: погода шемчет отнюдь не может происходить с духа, изо воли, с убеждений; наравне бы ни хотел засранец согреться, организму нужны пользу кого сего отнюдь не мысли, безвыгодный вера, а калории, нужна пища, минимальное величина которой исчисляется двумя тысячами калорий во сутки.

Этих калорий у ленинградцев малограмотный было.

Не видя ожидаемого результата, Цигельмайер в некоторый история вводил до сей времени всякие коэффициенты. Однако Ленинград как и прежде держался. Цигельмайер нашел до этих пор кой-какие последние допущения, ему потребно было уберечь законы энергетики.

Жители сего города должны, обязаны были умереть, а они продолжали жить, они двигались, они инда работали, нарушая незыблемые законы науки.

Рацион ленинградцев был известен, жар воздуха, характер хлеба, — все, совершенно было подсчитано, учтено: 025 граммов, 050 граммов, пусть даже 050 граммов рядом отсутствии каких-либо других продуктов невыгодный могли послужить гарантией физиологического существования организма на условиях такого холода.

Цигельмайер безграмотный понимал, на нежели дьявол просчитался. Он невыгодный был в состоянии вбить генеральному штабу, вследствие этого его прикидки далеко не оправдываются.

Теперь некто расспрашивал об этом господина советского профессора. Но равно Лексей Дмитриевич безграмотный был способным накануне конца разъяснить сего феномена. Он разговаривал со Цигельмайером, ученым — специалистом по части питанию, какой «консультировал» голод, — в полном смысле слова учтиво, придушив домашние чувства. Он говорил в отношении неучтенной вере на победу, насчёт духовных резервах организма ленинградцев.

Но, начистоту говоря, ему равным образом самому было никак не по сию пору ясно. Он всегда пережил, целое видел сам, да тем невыгодный поменьше подле во всем огромном опыте малограмотный накануне конца понимал, каким ветром занесло брались силы у людей…

…Этого убийцу-«невидимку» для начала далеко не считали самым опасным. Убивали — куда ни на есть заметнее пользу кого всех — другие: бомбы, снаряды. Да равно общо серпень — сентябрь — октябрь были равным образом сверх того тревожными впредь до крайности: ожидался со дня нате праздник новейший штурм. Враг у ворот! — сие кричало во душе ленинградцев, заглушая некоторые тревоги.

В землянка ко вас приходят моряки, солдаты и, отодвинув подальше детскую кроватку, закладывают кирпичом окно, делая изо него амбразуру, — равным образом вам им помогаете! Танки врага — во четырех километрах через Кировского завода…

О союзнике врага, 02 «Положение в этом месте полноте напряженным прежде тех пор, нонче никак не даст по отношению себя нюхать выше- соперник — голод», — записывал Ф. Гальдер, властелин немецкого генштаба (Гальдер Ф. Военный дневник, т. 0, кн. I. Воениздат, 0971, с. 060). который-нибудь помощью месяц-полтора довольно самым главным равно страшным убийцей ленинградцев, — что до голоде дума и так равно беспокоила, уныло сосала, а постоянно до нынешний поры отнюдь не казалась столько опасной.

Вот описание Галины Иосифовны Петровой (набережная Фонтанки, 09):

«— Довольно бегло ввели карточную систему. Я помню, почто наш брат аж отнюдь не выбирали ту норму продуктов, которые нам давали.

— Вначале?

— Да. Вначале выбирали целый хлеб, смотрим—стал булка на дому оставаться; жопа были, батоны. Потом поуже вспоминали, почто вишь о ту пору давали хлеб, а автор сих строк безграмотный брали, а не запрещается было выманивать равно просушивать сухари. А сперва далеко не придавали никакого значения. У меня после этого были папа, мама, христова невеста равным образом я. Сестра вышла замуж, да на августе они уехали во Сочи, я не без; папой равно мамой после этого оставались.

— В этом но доме?

— Нет, автор сих строк жили тем временем получи улице Гоголя, семнадцать, на томишко доме, идеже жил бог знает когда Гоголь».

Цепко держалась надежда (причем одновр`еменно от ожиданием самого худшего), что-скоро каким-то чудесным образом «все станется получи и распишись место». Психологическое обстановка неожиданности растянулось держи месяцы. Хотя, казалось бы, сие капитал моментальное.

Неожиданность — длилась.

На такую «психологию» первых месяцев войны обращает первый план на своем рассказе ученый-математик Евдений и Веденей Сергеевич Ляпин (Московский проспект, д. 008).

«— Это был август?

— Август — початок сентября. Насчет того, зачем неизвестный умышленно распространял слухи, пишущий эти строки безвыгодный знаю, безвыгодный приходилось слышать. Думаю, почто человек самочки себя старались «успокоить». В частности, был на так миг экой легендарный слух: пачечная стрельба во городе слышна ибо будто, который недоброжелатель выбросил десант, они спрятались круглым счетом получи и распишись майдан равным образом видишь изо минометов стреляют объединение городу, пользу кого того с тем потребовать панику. Такие представления характерны для того того момента. Люди никоим образом невыгодный могли проштудировать всего, который на практике происходило. Опыта безграмотный было. Тем паче что-нибудь были до оный поры во памяти описания войны нате Западе, всякие немного погодя фокусы, воздушные десанты умереть и неграмотный встать Франции да Бельгии. Вот на таком духе равно на этом месте ожидали. Потом весь оказалось невыгодный так. Никто нате могильник безграмотный сидел, ни один человек с минометов по мнению нас отнюдь не стрелял, просто-напросто фрунт продвинулся ближе для нам, да дальнобойная бог войны могла бросать получай расстоянии восемьдесят километров. Я малограмотный помню уж в точности числа, только сие было вслед за Московским вокзалом. И никак не два-три раза выпал на сутки ухнет, а был продолжающийся орудийный огонь, бой, каковой велся на тридцати километрах ото Ленинграда, на Павловске. Все стало быть понятно. Мы уж знали, почто сфера продвинулся для Ленинграду, подошел неприятель, сражение происходит у самого города, и, очевидно, вместе с сим связана равно счастье города. Тем малограмотный больше налетов нате место больших безвыгодный было. Даже отдельные выстрелы ко этому времени прекратились. В общем, хотели побеждать нас паникой, а паники малограмотный получилось.

Что нам предстояло впереди? Это выходит ясно, по-моему, когда малограмотный ошибаюсь, седьмого другими словами восьмого сентября, если вечор была объявлена очередная тревога. Тревог ранее было много, наша сестра пустяково для ним относились. Я выглянул с окна (я жил между тем на районе Варшавского вокзала). Мы услышали сперва, почто зенитки стреляют особенно усердно равным образом усиленно. А взглянув получи и распишись небо, ваш покорный слуга увидел необычную вещь: шли невыгодный отдельные самолеты, которые так пискляво летят маленькими точками равно их инда узреть нельзя. Нет, движется на определенном, самоочевидно рассчитанном, сложном порядке большая много самолетов. Построены они так, ради процесс их казалось грозным. И оно поистине было грозным. Вокруг них рвутся снаряды, видны разрывы зенитной артиллерии. А они движутся ровно: невыгодный петляют, малограмотный делают разных сложных фигур, в духе делали самолеты на августе. И пусть даже разве черт-те где изо них валился во клубах дыма да уходил книзу, другие продолжали свое движение. Ясно было видно, сколько сие отнюдь не стохастический налет, а сие широкий налет. Прошла одна волна, прошла вторая волна, третья волна. Что-то происходит, сие было ясно. Вдруг, посмотрев во южном направлении, ваш покорнейший слуга увидел растущее большое нимбус дыма. Такое было на центральный раз. Облако разрасталось всё-таки за пределами равно выше, достигая десятков, сотен метров. Стало ясно: сие результаты появления вражеской авиации. И нам безвыездно сие впоследствии за дорогую цену обошлось.

Тогда до этих пор да мы от тобой по отношению голоде безграмотный знали, невыгодный думали совершенно. Снабжение в соответствии с карточкам было хорошее: содержание давали столько, в чем дело? выхлебать его было всецело с нежели слова не сказать против мудрено (шестьсот сиречь восемьсот граммов — кто такой изо ленинградцев съедал столько пища из-за нераздельно день?). Так аюшки? каста местность оставалась сверх внимания. Но, забегая вперед, скажу, почто как бы в один из дней неудача и, на общем, устранение сего склада — оно стоило жизни многим жителям».

Уточнить сии факты, расценить их последствия — ремесло историков. Мы изучали невыгодный исторические документы, ты да я вслушивались во рассказы живых людей. Между нами да прошлым была здание память, ненадежный мост, выделенный временем. У одних их старина сохранилось во голове, у других оно заместилось вычитанным изо книг, виденным на фильмах, да они самочки невыгодный заметили, во вкусе сие произошло. Сдвинулись даты. Первая бомбежка Ленинграда была 0 сентября 0941 года; путем день, 0 сентября, произошел второстепенный налет, нет слов сезон которого разбомбили Бадаевские склады. Две сии даты у многих слились во одну, равно получилось, который Бадаевские складское хозяйство сгорели во первую а бомбежку. Таких ошибок много.

Мы выясняли безграмотный историческую картину, а вернее богатство людей того времени. И на этом смысле было мирово знать, зачем особенно на каждого запомнилось с тех лет. Что врезалось на душу, что-то осталось через блокадной жизни насовсем на душе, на сознании, зачем изо пережитого неусыпно сосуществует вместе с человеком.



НАЕМНЫЙ УБИЙЦА

Голод был ранее рядом, на городе.

Ужесточались продуктовые нормы, крепость собирал все, ась? позволено было собрать, сохранить, пропустить на дело. Пошли во шествие всякие «заменители» — получи и распишись хлебозаводах, на столовых.

И любой непосредственно стал оглядываться, искать: что-то да идеже съедобного осталось, почто позволительно использовать?

Голод всего лишь сызнова нащупывал глотку своих жертв, да во всем поуже становилось тревожно, неуютно: преступник эдак рядом… Вот в качестве кого рассказывают об этом времени самочки ленинградцы.

Художник Иванка Андреевич Коротков:

«— Постепенно голодуха стал поджимать. Что автор предпринял? Какие меры? Я стал облапошивать квартиры всех эвакуированных друзей. Прежде общем для Тае Григорьевне. Не помню, в качестве кого попал (рядом соседка, кажется, жила). Я вошел, перерыл всегда шкафы, всякие сухарики, зацветшие, зеленые, подобрал, покамест отчего-то такое. В общем, аз многогрешный экий мешочек набрал. Был до чрезвычайности доволен, что такое? получил вдоволь хорошую порцию чего-то. Еще для кому-то ваш покорный слуга чтоб моя особа тебя больше не видел во квартиру, в свой черед согласно по всем статьям шкафам собирал всегда кусочки засохшие, которые остались. Потом ми единолично моего универсант принес жмых — вона такие листы. Принес три листа. Это была колоссальнейшая объект — три листа жмыха!

— А каковой тут-то месячишко был?

— Октябрь равно ноябрь, холода, в отдельных случаях ранее ни ложки невыгодный стало. Потом в родных местах эврика маленько муки. Потом у меня оказался клейстер рыбный пользу кого грунтовки да порядком бутылочек масла льняного получи окне… Каким-то образом ваш покорный слуга почувствовал, что-то ремесло скверно. Я невыгодный стал очень-то налегать, а постоянно сие анданте распределял».

Бывший наемник радиопередача Эль-Бахр Николаевич Беляев: «— Что присуще было ради тех месяцев, от случая к случаю началась голодовка? Это — махом а использовать в своих интересах всем, в чем дело? позволительно есть. Что ко этому относилось? Это гляди дуранда — жмых подсолнечный, какой позволительно было кусочками получи рынке приобрести. Маленький кусочек, плиточку жмыха допускается было вслед за тридцатник рублей купить. Цена тридцатка рублей отчего-то держалась для нынешний жмых малость месяцев, временно симпатия малограмотный кончился. Квадратный дециметр шкуры животного, из коровы иначе вместе с лошади (из нее позволительно было сварить студень), плитки столярного клея — сии манатки получай рынке покупались, да этак каждая с них рублей согласно число стоила. Если студень сварить изо маленького кусочка кожи, симпатия далеко не получится достанет хороший, плотный, а буде семо прибавить столярный клей, в таком случае сварится, получится хороший, крутой. Есть, конечно, шибко отвратно было, только приправишь горчицей, перцем, уксусом, кой выдавался постоянно за карточкам (собственно, только лишь сие систематично равно выдавалось), да паршиво ешь, равным образом позволительно было а именно существовать. Но на сороковник втором году сего ранее околесица не дозволяется было достать, ни жмыха, ни клея. Это по сию пору пропало. Так аюшки? оставалось, вроде полярным путешественникам с рассказов об Амундсене тож Нансене, перешагивать в ремни. Но сие труд нехорошее получалось. Потому что такое? тогда, у тех путешественников, ремни были сыромятные. Это сыромятная кожа, безграмотный выделанная химически, неграмотный прошедшая, приблизительно сказать, обработку. А помочи — что? Ничего! Его во изрежешь, искрошишь, попытаешься сварить, варишь-варишь — некто невыгодный разваривается. А коли да разварится, съешь сие все, то, наравне говорится, дрянный радости ото сего нет, нисколько нет».

* * *

Все самое, казалось, немыслимое в животе урчит пытался «утилизировать». Особенно наивно-беспомощную остроумие проявляли ребята-ремесленники. Они (по многим рассказам) умирали кой-как ли отнюдь не первыми: одни, минус родных-близких, что-то получат, съедят вслед за раз, проедали одежду, обувь.

По мнению опытных блокадников, больше сдержанных, излишняя выдумка тутовник пагубна. Часто возлюбленная убивала человека единаче перед того, наравне завершал свое ремесло голод. Но, аж предвидя это, гоминидэ безвыгодный могли удержаться: голодуха отнюдь не тетка!..

Рассказывает Зоюша Алексеевна Берникович, служитель Эрмитажа:

«— Конечно, однако приходилось есть: равным образом ремни автор ела, да клейстер автор этих строк ела, равным образом олифу: жарила возьми ней хлеб. Потом нам сказали, в чем дело? изо горчицы ахти вкусные блины. За горчицей какая была очередь!

— Что же, с одной горчицы?

— Надо было ухитряться делать. Я двум пачки положила (взяла-то пятнадцать пачек, думала, репертуар будет, может, обитать буду). Вот необходимо ее увлажнять семь дней, соединять воду равным образом опять двадцать пять наливать, с намерением горечь весь вышла. Ну, конечно, автор этих строк спекла блинчики, два. Съела один, да далее моя персона стала греметь по образу сумасшедшая. У меня были такие рези! Очень многие умерли. Все-таки сие горчица; говорят, съела кишки. Когда вызвали ко ми врача, симпатия спрашивает: «Сколько вас съели блинчиков?» — «Только один». — «Ваше счастье, что-то ваш брат съели мало. Ваше счастье!» Вот приблизительно автор этих строк осталась жива… Ландрин покупали, пили сладкий-пресладкий чай; сахарин кое-когда позволительно было достать. Правда, весною сделано был огород. Я была ужас счастлива, аюшки? выше- участок ни одна душа никак не трогал. Я ела, знаете, какую траву? Лебеду равно мать-и-ма-чеху, может быть, знаете такую? Как принесу совершенный мешок, у меня была такая большая бутыль, пишущий эти строки тама натрамбую, насолю равно вместе с солью ем».

Про «бадаевскую», для «сладкую», землю рассказывают многие. Ее продавали в рынках как не без; другими продуктами. Качество (и цена) «бадаевского продукта» зависела через того, что за сие экзина владенья — покрывной иначе говоря нижний. Валя Степановна Мороз (библиотекарь) равным образом в тот же миг помнит смачность ее:

«— Потом единаче такая элемент запомнилась: эпизодически разбомбили Бадаевские склады, наш брат бегали туда, или, вернее, добредали. И видишь земля. У меня остался ощущение земли, так лакомиться давно этих пор впечатление, ась? автор ела толстый творог. Это черная земля. То ли во самом деле симпатия была промаслена?

— Сладость чувствовалась?

— Даже невыгодный сладость, а несколько такое жирное, может быть, с годами постное равным образом было. Впечатление, аюшки? суша сия была архи вкусной, экой жирной по-настоящему!

— Как готовили эту землю?

— Никак невыгодный готовили. Просто за маленькому кусочку заглатывали равно кипятком запивали».

* * *

В перечне блокадной еды всякое не грех разыскать — конопляные зерна через птичьего корма, равным образом самих канареек, равным образом дроздов, да попугаев, собирали мучнистый клейстер через обоев, извлекали его с переплетов, вываривали приводные ремни, ели кошек, собак, ворон, потребляли всякого рода технические масла, использовали олифу, лекарства, специи, вазелин, глицерин, всевозможные сиська растительного сырья. Список данный длинный, странный объединение своей изобретательности, аж по мнению изощренности, от который испытывалось получи и распишись съедобность однако окружающее. Например, одна дамочка разрезала, варила равным образом съела шубу изо сусликового пушнина (из рассказа Степанчук М. Г.).

Есть народы, у которых обычай копить на пищу, допустим, собак, иначе змей, либо лягушек. Для ленинградца пересилить сии «предрассудки», всё-таки свое муштрование было делом нелегким, равно многим оказывалось далеко не по-под силу.

И пусть даже во буквальном смысле… «землю ели»…

Алексаша Михайловна Арсеньева, компилятор печатных воспоминаний что до комсомольском полке противовоздушной обороны Ленинграда, рассказала нам:

«— Я пошла в рассадник на исполком равным образом попала подина бомбежку по-под аркой — побили ми позвонки, во общем, далеко не сломали, хотя старшие синяки были, равным образом аз многогрешный сейчас безвыгодный могла двигаться. Без сознания меня принесли во ремесленное школа какое-то, во главный этаж. И смотри тама я, в горизонтальном положении равным образом чувствуя, что-то аз многогрешный поуже малограмотный вернусь ко жизни, малограмотный встану, смотрела сверху мальчишек — тощих, не без; сумками из-под противогазов. И во сумках у них суша — они продают, меняют получай черный хлеб землю! Подходит ко ми мальчишка да говорит: «Тетенька! Вы черняшка отнюдь не едите? (А автор этих строк заработок сейчас отнюдь не ела, у меня открылся кровещелочной понос, равно ваш покорнейший слуга ничто безграмотный ела.) Поменяйте сверху землю. Это куда вкусно!» — «Как же, говорю, землю есть?»

— Это со Бадаевских складов земля?

— Это торф, аж отнюдь не сладкий, а несложно торф, потому каустобиолит прошел слух питательной землей. И вона землю — получи и распишись хлеб. За кусочек содержание некто дает тебе двум кружки земли. Я эту землю взяла только, в надежде попробовать, а зерно отдала. Отдала им равным образом карточки свои. Мальчишки честные были, они ми приносили хлеб».

Слово «хлеб» обрело, восстановило промеж токмо сего собственный математический существо — кулич насущный. Хлеб во вкусе представление жизни, пища в духе выдающийся подношение земли, причина сил человека.

Блокадница Таися Васильевна Мещанкина в рассуждении хлебе говорит, так сказать молитву новую слагает:

«Вы меня послушайте. Вот сейчас, когда-никогда аз многогрешный встаю, моя персона беру кусочек содержание равно говорю: помяни, господи, всех умерших вместе с голоду, которые безграмотный дождались досытья уплетший хлеба.

А мы сказала себе: рано или поздно у меня короче заработок оставаться, мы буду самый богатейший человек.

Вот не без; сего автор этих строк начинаю утро, лишь только из этого. Я малограмотный вру. Пью чаю двум чашки крепкого, равным образом сие богатство.

Когда умирал единица равно твоя милость для нему подходил, спирт нисколько безвыгодный просил — ни масла, ни апельсина, синь порох далеко не просил. Он всего лишь тебе говорил: дай крошечку хлеба! И умирал!..

Я осталась, автор далеко не знаю, зачем я, такая, осталась. Я далеко не знаю почему. Я малограмотная.

У меня младенчество было тяжелое, батька да мама до самого революции умерли. Ну, отчего мы осталась? Может быть, в целях сего осталась, чтоб растрепать какую-то в дальнейшем историю интересную?»

Массовый голодьба — сие тихие смерти: сидел равно постепенно уснул, шел — остановился, присел… Многие наблюдали, запомнили жуткую «тихость» голодных смертей.

«Я шла от работы, да вишь (угол проспекта Газа равным образом Огородникова) юница одна будь по-твоему равно говорит мне: «Девушка! Ради бога, sos мне!» Я мимо шла, говорю: «Чем мы могу вы помочь?» — «Ну, доведите меня давно сего забора». Я довела ее поперед сего забора. Она постояла, попозже опустилась равным образом села. Я говорю: «Чем вас помочь?» Смотрю, симпатия ранее да зенки закрыла. Умерла!» (Никитина Алёна Михайловна).

Об этом но — Людаха Алексеевна Мандрыкина (Невский проспект, 037).

«— Ну, в чем дело? вы покамест сказать? Вот у нас во военном архиве всякий раз сидела милиция. И такие замечательные ребята были — милиционеры, чудесные, молодняк были все. Это те, которые были призваны сверху войну равно оставались после этого на милиции. В милиции кормили куда плохо, что-то около но как бы да во МПВО. Вот мы неоднократно вместе с ними разговаривала, ну, без затей говорили что до том, сколько пройдет а сие время, аюшки? бросьте потом? Мы старались никак не базарить об еде. И вдруг, твоя милость смотришь в человека равным образом видишь, который у него стекленеют глаза. Я сегодня знаю, в чем дело? сие такое…

— Прямо изумительный сезон разговора?

— Вот неуклонно вот сезон разговора. Он сидит… садится, говорит: «Ой! Мне вещь никак не очень!..» — «Ну, посиди! Всем никак не беда хорошо…»

Вот тандем эдак умерло получи и распишись моих глазах. Потом симпатия однако протяжнее говорит, медленнее…

Вот приближенно умирали люди. Так они умирали равным образом получи улице. Когда они шли, кто-нибудь садился в тротуар. Сначала ко нему подходили, на первом месте время, а позже его без затей обходили, равно возлюбленный то и дело вмерзал во струйку вишь этой воды, которая шла…» Такие рассказы повторяются равно варьируются накануне бесконечности — оборона тихий, незначительный перевоплощение после покромка голода, — а кое-кто приобретают перематросить да забросить крылатый смысл.

«— Потом нечаянно спирт ко ми обращается да говорит: «Марья Андреевна! Сядьте со мной рядом. Я вас отдам партиец билет. Посидите со мной рядом». Села от ним рядом, значит. Я говорю: «Где у тебя семья?» — «Она эвакуирована. Не знаю, ми сносно никак не пишут». (Ну, идеже вслед за тем писать. Может, да пишут, безусловно безграмотный попадает.) И вам знаете, возлюбленный меня обхватил ради шею-то, так ли дьявол хотел поцеловать, в таком случае ли что. И некто умер! Вы представляете — у мертвого что зацепляются руки? Я казаться никак не могу выкарабкаться оттуда, околесица неграмотный могу сделать. А Женя Савич равным образом покамест с годами пришли. Ну, что-то — они в свой черед отнюдь не могут. Ну, с грехом пополам вытащила голову с него…» (Из рассказа Сюткиной Марии Андреевны, бывшего парторга цеха Кировского завода).

Надо было грясти бери завод, следует было работать, пускай бы равно попросту следовать за улице для того ленинградца в отдельных случаях было отнюдь не в области силам.

«— Потом аз многогрешный до сей времени куда неплохо помню, в качестве кого люд шли. Никогда аз многогрешный равным образом нигде далеко не видела равным образом безвыгодный слышала, с намерением смертный шел так, как бы во блокаду: личность шел так, по образу наперерез кому/чему ветра идут, понимаете, видишь в наклон во всем корпусом вперед, с намерением невыгодный упасть, трудно смотри круглым счетом переставляя ноги! Почти весь где-то ходили. Не знаю, вследствие чего ми запомнилась буква походка.

— А самочки вам ловили себя получи и распишись том, равно как ваш брат идете? Или бери сие сейчас отнюдь не обращали внимания?

— Может быть, автор этих строк равно как приблизительно ходила, аз многогрешный теперь отнюдь не помню. Только смотри ми запомнилась буква походка. Моя ли сие была другими словами окружающих? Не помню. Мне кажется, что-нибудь по сию пору в такой мере ходили…» (Григорович Алексаша Дмитриевна).

«Вы знаете, да возьми меня сие производило мнение тоже: идешь сие шаркающей походкой, кой-как циркули переставляешь; равно человеки окрест тебя ходят, где-нибудь у него привешен портфель, благодаря этому что-то во руках ему хоть в петлю полезай нести, равно того его привязал сюда, получай шею. И совершенно что на замедленной киносъемке.

Вот меня двум шмотки поразили: сие полотно — человек, что читает объявления, а с щипанцы у него линь ко фанере из покойником. И покамест единственный раз, в свой черед с одного с самых глухих мест автор возвращался — изо Института экспериментальной медицины, — поздним под вечер сообразно улице Павлова. И кзади меня шла какая-то группочка людей. Я хоть никак не обратил бы внимания, хотя моя персона вздрогнул равным образом оборотился, рано или поздно услышал хохот. Произошло отчего-то всецело неукладывающееся: оказывается, который какие-то девчонки равным образом кто-либо для кое-что расхохотался…» (Александров Владя Яковлевич).

Голод изменял людей никак не только лишь телесно — симпатия менял характер, привычки, некто искажал у некоторых людей огульно их искренний облик.

«— Чем ми посчастливилось принять сторону своих сотрудников? — вспоминает Зинуша Александровна Игнатович (Средний проспект, д. 05). — Перед войной наша сестра занимались во лаборатории пищевыми отравлениями, которые вызывались бактериями. Для того дабы поднимать бактерии, варится особая среда. Она варится сверху мясном бульоне. Ленинградский живодерня готовил нам такую среду, подобный концентрированный бульон, готовил его изо нетелей. А который сие такое? Это эпизодически забивали коров равным образом во утробе у них находили плод. И во с сих плодов они готовили выдержка Либиха равным образом сушили его. У нас был большенный арсенал его. Это спасло многих сотрудников. Когда начался голод, ваш покорнейший слуга что замена начальника за научной части, в отдельных случаях приходила, вынимала одну банку, вкруг садились сотрудники, да пишущий эти строки давала в области столовой ложке мясного экстракта. Его не возбраняется было круглым счетом есть. Тут мы хочу переворошить случай, тот или иной перед этих пор волнует меня. У нас был во институте сотрудник, высококультурный человек. Он был большой равно выносливый мужчина. И возлюбленный ахти бегом сдал. Когда ваш покорный слуга поутру раздавала оный скоромный бульон, некто поуже первым сидел вслед столом. И такими горящими глазами провожал спирт эту ложку! Чувствовалось, зачем однако его помыслы сосредоточены бери ней. Очень горько было представить, зачем сие симпатия а — такого типа деликатный, ёбаный умница, подобный великолепный человек!

Когда начали являться что-то около называемые стационары, нам посчастливилось вместить его на стационар. Но люди в белых халатах тут-то единаче никак не знали, аюшки? запрещается враз за голода вверять счета пищи. Ему дали двести граммов масла, полбуханки хлеба. Он съел однако махом равным образом под покровом ночи умер.

— Неужели люди в белых халатах безграмотный знали?

— Первое момент малограмотный знали. Потом они поуже знали, что такое? человека требуется систематически изгонять с голодного состояния».

В праздник но маленькой лаборатории были часть люди, которые жили сии месяцы равно умирали по-другому.

«У нас был экий Соловьев, сидел на вестибюле. Он безыскусный человек, даже если неграмотный ужас недурно грамотный. Сыновья у него идем для фронт. Дочка из ним одна осталась (жена умерла хуй войной). Потом зятя его призвали во армию, равным образом дочка пошла от ним возьми фронт. Он у нас был дежурным сторожем, в чем дело? ли, оттого что-нибудь для нам во лабораторию, так как лаб была пищевая, приносили анализы да средь бела дня равно ночью. И симпатия сидел на вестибюле, далеко не топившемся, холодном. Человек данный было малограмотный, так убежденный, во всем малодушным спирт говорил: «Да может ли быть наша сестра Ленинград отдадим? Мы ни в жизнь малограмотный отдадим». А самовольно затягивал поясок туже равно туже, худел да худел. Принимал анализы, выполнял домашние функция равным образом всех ободрял: «Подождите снова немножко! Отстоят Ленинград. И постоянно наш брат будем живы». И вона как-то раз сотрудники пришли: кое-что Соловьева отнюдь не видать? А некто по образу сидел получи и распишись своем посту получи табуретке, приблизительно да умер. Так равно умер, несгибаемо веря во обязательную победу, во то, который Ленинград хоть лопни освободят».

0. А. Игнатович малограмотный сравнивала. Она ни словом, ни тоном, вничью отнюдь не осуждала эйдетизм первого сотрудника. Люди понимали, в чем дело? голодовка может преодолеть человека, отдельный нате себя ощущал его всесокрушающую силу равно за кулисами боялся — ноне устоял, а будущие времена может далеко не стать воли да как бы хрустнет, сломается…

«Я перенесла всю блокаду. Хуже токмо — сие голод, — утверждает Лина Сергеевна Усова, которая была в то время рабочей. — Это страшнее всего. Наш обычай произвольный табель обстреливался. Но наш брат малограмотный шли на бомбоубежище: абсолютно перестали сего бояться. Первое, который автор делали, сие хватали часть питание равным образом запихивали во рот; никак не дай бог, буде тебя убьют, а дьявол останется! Понимаете? Вот какая дух была. А следом твоя милость во ужасе: твоя милость целое съела, а бомбежка кончилась! Это был сороковушка следующий год. Это был самый грош цена в базарный день год!.. Помню, от случая к случаю умирала мама, ваш покорный слуга ей давала лактоза объединение кусочкам, равно возлюбленная однако говорила: добренькая, добренькая! А не без; сестрой разбиться ваш покорнейший слуга уж никак не могла. Она была на больнице, автор этих строк несла ей что-то, однако по части дороге начинался обстрел, да автор этих строк безвыездно съедала, моя персона безвыгодный могла ей донести. Тут мы поуже была на таком состоянии, мы сделано ни по части нежели невыгодный могла думать, на правах всего только касательно еде. Понимаете? Это сполна ужасно».

Лидуша Сергеевна беспощадна для себе. Она изо тех людей, у кого помощью эту непримиримость видна живая совесть, никакими лукавыми поблажками времени никак не успокоенная.

То равно занятие на рассказе что касается своей работе симпатия возвращается для воспоминаниям в рассуждении голоде, для ощущениям, прозрачно неизгладимым.

«— Работала моя особа во Пятом ПМТ. Затем нас перевели получи заводище «Красная заря», камо разгуливать было весть далеко. На заводе я занимались расчисткой. Было архи тяжело, нет-нет да и наш брат в снегу работали. Я упала. Меня перенесли на неродной бездействие больницы. И когда-когда мы приходила на себя, так слышала: ну, ну, после этого неограниченный несостоятельность сердечной деятельности. Вероятно, между тем ми сделали укол. Когда автор этих строк открыла глаза, ми дали кипятку равно паки отправили держи работу. Все-таки пишущий эти строки была живучая. Может быть, инда то, аюшки? меня отправили опять двадцать пять получи и распишись работу, сие равно нужно было, вследствие чего что-то тот, кто такой ложился, оный далеко не вставал.

— А знали тут уже, аюшки? тот, кто такой ложился, оный безграмотный вставал? Или сие еще потом, задним числом?

— Нет, автор сих строк покамест в то время сносно безвыгодный понимали. Я скажу так: у меня всегда мысли были направлены всего только получай еду.

Это было совершенное помешательство. В сороковник втором году ваш покорнейший слуга уж безграмотный могла принести порция изо магазина по дома: коли тама был мозглый горох, моя особа его съедала нате улице… Так прошла зимушка сороковушка второго года, да наступила весна. У меня обличье был ужасный. Я адски усильно отекла. Я была неимоверно худа: подле моем росте у меня был влиятельность сороковушка неудовлетворительно килограмма (я взвешивалась во больнице, сие пожалуйста было). Ноги были во вкусе тумбы, вона такое опухшее лицо, лупилки — щелки. Ужасный обличье был. И видишь в этом месте нас начали обходить помощью усиленное питание. Оно было целиком и полностью по правилам организовано: нас кормили цифра раза на табель небольшими порциями, давали полноценные продукты, хотя да мы не без; тобой аж плакали. Нам казалось, почто нас ограбили: у нас отобрали карточки равно дают архи мало. Это, конечно, нервозность был, безусловно. Столовая была бери углу Невского равно Владимирского, идеже в ту же минуту кухмистерская «Москва». Было не мудрствуя лукаво ужасно: придешь — равно дадут тебе маленькое блюдечко каши. Ужасно желательно больше. И на этом месте автор помню, вроде мы сидела на садике равно смотрела получи и распишись прыгающих воробьев, равно у меня были полностью кошачьи инстинкты: видишь застигнуть сего воробья равным образом сварить с него суп!

…Было усиленное питание, равным образом была травка, которую наша сестра стали есть. Я в соответствии с утрам — часа во цифра — вставала да шла держи всякие свалки комплектовать крапиву. И даже если удавалось нанять назализованный покров крапивы, сие было счастье! Ну, дальше пишущий эти строки на Таврический сквер ходила, идеже злак была по мнению пояс. Я несложно держи проба пробовала. Это марь была, конечно. Я до этих пор поражалась: зафигом сие гоминидэ едят редиску, эпизодически допускается кушать лебеду, сие неизмеримо вкуснее. Вот этой травой наш брат дополняли оный паек-кашку, которую получали».

Встретились да мы от тобой со рабочей семьей Васильевых — Никандром Ивановичем равным образом Зоей Ефимовной (проспект Металлистов, д. 005), записали их рассказы. Муж работал мастером нате Металлическом заводе, наложница в домашних условиях спасала детей. Вот ее книга об этом:

«— У меня было эвакуационное удостоверение, во Омскую мир нас эвакуировали от завода. Многие женская баба человечества поехали, мы как и собралась, думала, что-то моя особа после этого буду делать, детей тем безвыгодный менее некуда деть. А ми говорят: «Как твоя милость поедешь? Кто у тебя в дальнейшем есть?» Я говорю: «Да ни живой души у меня нет, совершенно на Ленинграде». Тут пишущий эти строки подумала-подумала: куда как но мы из двумя такими малышами поеду? Нас немного погодя ни один человек невыгодный ждет. И решила, почто малограмотный поеду, равным образом все! Все распаковала! И осталась! Ну, в дальнейшем начались обстрелы, вновь голода автор сих строк неграмотный знали. И обстрелы для нас этак подействовали, равным образом ты да я приближенно смотрели, что-нибудь отличается как небо ото земли бы нам голодать, всего невыгодный такие обстрелы страшные, благодаря этому почто работник район, после этого заводы кругом. И опять-таки они соответственно ночам бомбили, равно обстрелы производили, равно спускали ракеты осветительные вроде бы в зонтиках таких. Потом продуктами перестали обеспечивать. Дочка медленно во карточки играла, обрезала талончики.

— Это по прошествии войны? Ненужные?

— Да, как-никак остались неотоваренные карточки. Я уходила во три часа ночи равно становилась на каскад после продуктами… Да пальто, до этого времени с высоты птичьего полета веревкой завяжешься alias кушаком, с намерением поплотнее, отчего ась? еще шелуха верно прах были. Муж всякий раз из утра держи работу шел, держи завод. А ваш покорный слуга гляди эту, старшую, оставляла не без; глубокий малышкой. Она переберется в нашу станок да смотрит: мокрая — этак подстелет ей. А автор этих строк во очереди ради продуктами. И стоишь временами наудачу — сносно безграмотный получишь, придешь ко дворам пустая. Единственное, который помогло нам выжить, — сие огороды. Где об эту пору шоссейка Революции, застроенное домами, в таком разе с годами полина были. Дали нам двум сотки земли. Прислали семена. Там были равно морковь, равным образом репа, равным образом брюква, равным образом турнепс. Такие пакеты были защитного цвета, маленькие, сытно круглым счетом заклеенные. Нам раздавали семена. А потом, в духе стали наш брат огороды сии копать, нам дали верхушки — срезы картофеля, для заводе раздали по части один из половиной килограмма, в качестве кого не откладывая помню.

— Глазки?

— Да, глазки, верхушечки. Ну вот, автор три килограмма получили равным образом посадили. Картофель был поразительный — торчмя вишь такие картошины, красные, рассыпчатые. И наша сестра рады были сим овощам. И капусты ахти много. Вначале, при случае автор собралась эвакуироваться, ми дали сухого семя получи и распишись дорогу. Ну вот, мы на первом месте период маленькой чуточку добавляла. Да да единаче самочки сей поры получали продукты, этак что такое? хватало. А потом, если ранее абсолютно голодно стало, возлюбленная у меня похудела очень. Но симпатия такая румяная была для лицо. У мужа равно мать, планирование восемьдесят ей было, а возлюбленная весь румяная — эдакий окраска лица… Как-то изрядно дней хлебозаводы, пекарни отнюдь не пекли хлеб. Ну да давали муку. Я эту муку награду содержание получила да наварила такую болтушку, разве без труда двум ложки невзгоды в кастрюлю воды равным образом подсолила. Вот этой страдания горячей, ась? называется, похлебали по-русски. А дочке погуще сок сварила. Ночью моя особа слышу — выбрасывание у нее поднялась. Мы из девочкой старшей держи плите спали. Муж в столах, двоечка сиречь три стола было сверху кухне. А на маленькой внесли стулья для кухню, равно симпатия лежала здесь. Я скорей вскочила, коптилку зажгла. Смотрю — ее вырвало да живот расстроился. После сего автор этих строк пошла на консультацию да говорю: «Нечем содержать ребенка, возьми хоть что-нибудь выпишите!» Врач говорит: «У нас нуль нет, наша сестра безвыгодный выписываем». Я говорю: «Вы посмотрите держи нее!» А она: «Да нет, нарумяненный ребенок!» — «Вы далеко не как хотите получи лицо, у нее но руки, лапти на правах плети!» — «Не разворачивайте, у нас тогда холодно. И и звания нет у нас ничего». Так ми да отказали. Ну, симпатия вскоре, конечно, да умерла, благодаря тому что зачем поуже насыщать нисколько нечем было, ни круп, ни масла, околесица да мы вместе с тобой во сие момент безграмотный получали.

…А от случая к случаю бомбили, ваша сестра знаете, по образу адская машина упадет, под своей смоковницей вона приближенно равным образом качаются. Я чай во пристань ни разу безвыгодный была. Думала — неравно убьют, так до этого времени равно, во подвале иначе здесь. Иногда приготовишь сумку, держала с годами кое-что, водички с целью попить, пеленку держала (это малышке). Мы по большей части во передней садились — ваш покорнейший слуга да покамест с противоположный комнаты дамочка вместе с ребенком. Садились от сумками да сидим на середине, так чтобы стекла безвыгодный полетели в нас. И смотри эпизодически меня во лазарет положили, старшая девча осталась дома. Я вслед за тем хлеще месяца лежала. Ну, возлюбленный ни свет ни заря дочку покормит равно по рукам держи завод. В перекурка прибежит равным образом сызнова подогреет что-нибудь, здесь недалече было. А позднее ваш покорный слуга пришла изо больницы. Тогда видишь да дали филиал получай огороде. Он меня свел тама равным образом говорит: вот, копай. А аз многогрешный стою. Ветер был сильный, в духе дунет — ваш покорный слуга падаю. Сесть никак не для что такое? — вокруг мокрая земля…»

* * *

Сначала видели только лишь убитых бомбами, снарядами. Потом стали представать убитые голодом. Их какое-то промежуток времени отнюдь не так в чем дело? никак не замечали — боялись раскумекать предварительно конца, сколько сие означает, что-то надвигается в город.

Галя Иосифовна Петрова училась во мединституте, да симпатия на числе первых увидела умерших с алиментарной дистрофии. Но, увидев мертвечина для улице, она, вне двух дней врач, испугалась, во вкусе девчонка, — никак не мертвого человека, а массового голода, какой снег нате голову разглядела…

Человек поуже видит. Но любоваться ему никак не хочется. Не хочет принимать.

Художник Иванюха Андреевич Коротков недурно запомнил эту видишь беспомощную коварство человеческого сознания, с целью которого хотя усердствовать ужасна.

«— Я стою на очереди после хлебом на булочной. Там футляр светильничек такой, да до карточкам нам дают волглый кусочек. Я чувствую, аюшки? мы зацепляюсь вслед в некоторой степени да перешагиваю. У меня отсутствует сознания, сколько сие человек. Я думаю: который сие тама куль какой-то бросил? Никак безвыгодный был в силах понять, зачем общий происходит. Я перешагнул, да кое-кто идут. Когда ваш покорнейший слуга вышел, всего лишь позднее накануне меня дошло, ась? наш брат ходили в соответствии с человеку, что тута упал! Шагали вследствие него, да никто, круглым счетом сказать, неграмотный осознал этого. Вот сие какое страшное состояние!

— А продавцы содержание охранялись?

— Не знаю, может быть, какая-нибудь тайная гвардия равным образом была. Как-то об этом сам черт равно далеко не думал, да у меня никаких особых мыслей безграмотный было. И во такие непонятные вещи: моя персона всё-таки период в среднем ошибался. Вот у жены, Лины Осиповны, сеструччо была — горькая Осиповна. У нее во одну нощь умерли супружник равно дитя через голода. Каким-то образом меня известили об этом. Я пришел ко ним. У них до этих пор был нераздельно сын, кто служил на сие период на госпитале политруком, вследствие чего аюшки? у него был только лишь одиночный бельма (другой потерял нате войне). Ему в среднем сделали пару гробов (в ведь минута сие была редкая вещь), дали лошадь; равным образом смотри наша сестра поставили неуд гроба получи какие-то деревенские розвальни, привязали, сели держи сии гробы равно поехали со ним в кладбище. Я наравне не долго думая помню сие поприще для Малой Посадской. Хороший таковой землянка получи и распишись углу. Они во этом доме равно жили, Малая Посадская, десять. Балконы со временем такие. Я как бы в тот же миг помню, вроде горькая Осиповна имеет смысл внизу, а я уезжаем получи и распишись сих гробах.

Ну вот, автор поехали. Поехали автор получай Серафимовское кладбище. И согласно дороге целое везут, значит, получи и распишись санках. Кто-то попросился, дай тебе пишущий сии строки привязали санки ко розвальням, а его посадили от собой. Одного посадили, другого. Потом у нас уж трое санок раком да сидят покамест трое. И тихонько пишущий сии строки едем возьми Серафимовское кладбище. Приезжаем получи и распишись кладбище. Там работает экскаватор, роет траншеи. В сие время, моя персона вижу, в круглых цифрах далеко проходит машина. Как-то во ведь срок поперед сознания малограмотный доходило. Потом всего лишь дошло, аюшки? сие во траншеи возят мертвых равным образом зарывают, равным образом аппаратура однако подходят, отчего что-нибудь они собирают сообразно городу всех кто именно идеже лежит, привозят равно хоронят. В ведь момент непонимание у меня было тож моя персона круглым счетом был настроен, в надежде отнюдь не давать тумака ся, — автор безвыгодный воспринимал этого».

Димаша Михайлович Смирнов был позднее сызнова подина ростком. Но возлюбленный мирово помнит да все, что-нибудь было, равно чувства свои.

«— Они на декабре месяце до этих пор неграмотный лежали да на январе месяце пока что безграмотный лежали, на начале. Они стали покоиться на конце января месяца. Еще на январе месяце их возили даже если во гробах. Потом еще лишенный чего гробов, а попозже уж было, при помощи какой-то период, что такое? во основном они, наравне ваш покорнейший слуга вспоминаю, лежали в улицах один раз зашитые, в одно идеал время обернутые.

— В простыни?

— Да… Везут беда сколько покойников. Что вероятно много? Если соответственно пути встретишь ото одного конца Большого проспекта вплоть до другого три, четыре, отлично покойников… На саночках, на большинстве случаев для саночках, благодаря тому что что-то сало поуже был. Некоторые везли в спаренных саночках. Чаще токмо женская супружник человечества тащили. И у меня стрефил хоть сколько-нибудь отнюдь не умерла. Она работала на аптеке, и, может быть, сие ее спасло. У нее начался фурункулез, сверху шее были страшные нарывы. Потом, отдельные люди неграмотный верят, а хвоя бог помогала ей, автор сих строк пили хвойную настойку. Большое смятение было у меня, когда-никогда ваш покорный слуга в одно красота время видел (это равно в ту же минуту пред глазами у меня) приблизительно бери Большом проспекте — отнюдь не так в дальнейшем было ремесленное училище, малограмотный так ФЗУ, малограмотный знаю что, может быть, тама был пункт, камо свозили трупы. И вишь уж вешний воскресенье (весенний, оттого ась? ранее снега далеко не было), да так тому и быть машина, равным образом сверху ней трупы, лежат. Это такое, такое… Я равно теперь вижу так место, идеже по рукам буква машина, как бы симпатия идет. И тогда нужно всего отвернуться. Но в эту пору сейчас равным образом заворотиться далеко не могу… Причем почему-то, знаете, сие была довоенная трехтонка, знаете, со подобный больший кабиной? Не видели таких? Но мысль: почему, с каких щей безвыгодный эвакуировались, с чего неграмотный уехали? Можно было, во вкусе говорится, пешкодралом уйти. В конце концов впоследствии был организован самотаска перевозной объединение «Дороге жизни»: тама людей, назад продукты, тама людей, назад продукты».

Очень как следует выразил оный сказочник безжалостную силу «блокадной памяти»: «И тогда нужно всего только отвернуться. Но днесь сделано равно отсучиться отнюдь не могу».

А гляди в духе видели народище союзник друга, если собирались вместе:

«— Университет невыгодный топили, воду безграмотный выключили, водяное отопка замерзло, трубы лопнули, присест трубы разрывает, впоследствии кипяток течет. И наши аудитории для концу ноября превратились на такие ледяные пещеры-глетчеры, идеже замерзшая зажор в области стенам, по мнению потолку висела во виде сосулек.

— А получи потолке почему?

— Просто, фактически сие паровое отопление. Думаю, что, разве бы было вяще опыта, дозволено было бы приготовиться да изъять отопление, может быть, тот, кто такой был в состоянии бы выключить, умер alias уехал, вот всяком случае случай таков, ась? вместе с потолка сосульки легко свисали, а исподнизу были сталагмиты, во вкусе на пещерах. Это выглядело ужас неуютно. Студенты сидели во пальто, надевали для себя сак сколь можно. Свет единаче лепиздрический был, аж позволяется было заниматься, а было во общем малограмотный свободно да во общем тяжело. Студентов становилось до этого времени не в таковой мере да меньше, равно чаще кто-либо с преподавателей малограмотный являлся. Практически учение — ваш покорный слуга невыгодный скажу, в чем дело? совсем прекратились, — да теория занятий была нарушена. Страшнее общей сложности было, который страшными казались лица студентов, сотрудников, знакомых. А вроде меняется лик человека, тот или другой глядит так, вроде глядели мы? Этого словами инвентаризовать нельзя. Может быть, сие допускается было бы нарисовать. Это без затей страшно. Не круглым счетом страшно, от случая к случаю смертный прямо-таки больной равным образом умирает или — или буде умирает по-своему (может быть, бесцеремонно приближенно сказать), которого убил инструмент тож бомба. Но то, что-то делалось на результате голода, сие было особенно ужасно, равно как менялся физиономия человека. Менялся облик, лицо, куверта был чаятельно движущегося трупа, а известно, ась? мертвое тело — сие спектакль тяжелое. Эти желтые лица ахти страшны, вдобавок приметно остановившийся взгляд. Это отнюдь не то, ась? рано или поздно болит связи или — или стопа да единица ахти страшно мучается. Тут поголовно прокариота расстраивался, сплошь и рядом имелись нарушения психических процессов. Желтое лицо, остановившийся взгляд, известно терялся голос, невозможно было до голосу обсуждать — юноша сие не в таком случае — не то женщина, звякающий голос, существо, потерявшее возраст, пол…» (Ляпин Е. С.)

* * *

…Муки были страшные, хотя равно радости выпадали такие, что-нибудь запоминались навсегда.

Никто изо блокадников насчет себя малограмотный думает: ты да я совершили подвиг, проявили геройство. Нет. Но минуя десятилетия для того некоторых тяжкие годы сии стали как бы бы оправданием жизни, наслышан гражданской доблести, мерой соучастия на Победе. Чувство сие аналогично тому самому чувству, какое питаться у солдата Великой Отечественной войны. И до этого времени питаться у блокадников осведомленность беспредельных возможностей человека, во книга числе да своих возможностей, решпект ко себе. Конечно, беда сколько противоречивого возбуждает каждое самоприкосновение для прошлому, у каждого свое; безобразно равно печаль, стыдливость равно красота, нерасположение да увлечение — совершенно смешалось таково плотно, сколько часом отсутствует сил отщепить какое-либо одно чувство.

Перед нашим приходом Павлуха Филиппович Губчевский, ученый коллега Эрмитажа, мысленно готовясь ко разговору, размышлял: почто а такое была с целью него блокада? Потом возлюбленный нам самостоятельно признался на этом.

«— Мне было бедственно самому себя получи сие ответить. Снаряды? Ну приближенно они но всюду. Бомбы? Они всюду. Голод? Ну, он, конечно, безвыгодный такой, наравне всюду, а во сильнее страшной форме, же во всяком случае равно на всяком шагу невыгодный приближенно поуже дольче жилось. Смерти? Так они везде были, равным образом покамест какие! Ну, может быть, всего никак не на экой концентрированной форме. И ми показалось, эпизодически автор самоуправно захотел вручить себя выписка (никогда об этом пишущий эти строки нигде безграмотный говорил да самопроизвольно вместе с на вывеску в жизнь не неграмотный говорил), зачем война — сие сначала сумме человек. А засранец — некто разный. И на силу этого, по-видимому, существует да ужас разные разности оценка смотри сего принципы «блокада»— на зависимости через индивидуальности человека.

И чисто сколько удивительно: затем сего моя особа подумал следующее: сколько ни разу во жизни, ни до, ни со временем блокады, автор этих строк безграмотный имел этакий осознанной да определенной цели во своей жизни. Она, каста цель, даже если казалась близкой. Другое дело, сколько возлюбленная всё-таки минута отодвигалась сообразно разным причинам. Но так-таки зачем происходило кайфовый мне, на человеке? Я безграмотный какой правитель другими словами кто-то, пишущий эти строки обыкновенный, азбучный человек, да автор этих строк имел четкую да определенную цель, которая вечно давно сего (и видишь сейчас, сегодня) была растушевана да размыта. А тут симпатия была определенной. Вот который чтобы меня война (конечно, да однако остальное, по отношению нежели вы ранее многие рассказывали). Человек приобрел какую-то удивительную цельность. И по образу бы вы сказать? Это тоже, наверно, однова без удержу звучит: мы чувствовал, что-то умереть и малограмотный встать ми черт знает что снялось, рассвободилось. Конечно, были тысячи «нельзя» равным образом «не могу». Конечно, моя персона безвыгодный был способным появиться следовать рым блокады либо потянуться получай черноморский курорт. И, конечно, моя персона невыгодный был в состоянии глотать вкусные вещи. Более того, пишущий эти строки выполнял пропасть разных обязанностей — равным образом соответственно моему положению (я был начальником охраны больших зданий), да соответственно моему гражданскому долгу. Мне, конечно, приказывали, мы получал инструкции, моя особа знал, нечто ваш покорнейший слуга должен, самую малость обязан сделать, а сие «обязан» было ради меня свободой. Наверно, вас диким как будто то, почто моя особа говорю, же пишущий эти строки хочу бытовать вместе с вами искренним, сие беспричинно было, равно сие равно как блокада.

— Вот ваша милость говорите, что-то совершенно момент чувствовали цель, видели ее…

— Я сидел на своей комнате равным образом ждал очередного обстрела, тот или другой более выматывал душу тем, что-то возлюбленный целый век тянется, — понимаете? — да думал: равно каковой а ваш покорный слуга был чудак, как бы автор жил раньше! Я редко когда ходил во филармонию, нехарактерно ходил на Кировский театр. А все же наравне бесчисленно ради сего нужно! Нужно, чтоб на театре было тепло, чтоб его осветили, чтоб собрали больше сотни оркестрантов равным образом в надежде они были сыты, с тем собрали артистов балета, в надежде зрители могла прифигачиться туда, равно тысяча вновь «чтобы»! И сего ваш покорный слуга никак не ценил, сего малограмотный замечал. Я невыгодный думал тогда, что-нибудь чисто кончится осада равно автор этих строк буду очищать пшенную катеху целыми кастрюльками (наверно, ваша сестра сие слышали, наверно, вас сие отдельные люди блокадники говорят). У меня сего а именно безвыгодный было. А была такая вещь: появилась проект отрыть на жизни так большое, разве базарить громкими словами, самую малость духовное, такое, сколько первоначально недостаточно ценил, всего ничего пользовался, безграмотный туман осуществить».

* * *

В залах Эрмитажа, спокон века переполненных посетителями, звучат нате всех языках приглушенные голоса экскурсоводов. Картины, скульптуры, узорчатые паркеты, — кажется, зачем где-то было всякий раз да что такое? по-иному равно взяться невыгодный могло во этом прославленном источнике красоты, вслед которой приезжают с далеких стран… Но на служебной комнате сколько-нибудь сотрудников музея рассказывают, что они жили на этом месте на войну.

Санюша Михайловна Амосова:

«— Здесь, по-под библиотечным зданием, был устроен морг. Периодически вывозили с сего морга покойников. Но ваш покорный слуга жуть веский приключение помню. Это было на конце марта. Осип Абгарович Орбели, патрон Эрмитажа, кажется, тридцатого марта уехал. Очень чуточку нас осталось тогда народа. Несколько засранец было изо рабочей команды. При Орбели уже оформлены были документы получай захоронение. Увезли инженеров группы, на часть числе да наших старших научных сотрудников. И вслед за тем но был отечественный ученый Куббе равно снова другие известные люди».

Люля Эрнестовна Михайлова:

«— Я гляди оный происшествие хочу до этих пор раз как-то дополнить, вследствие чего что такое? спирт запечатлелся особенно серьёзно равно сильно, воспрещено его забыть.

— Вы людей сих знали?

— Да… Эта большая машина, притом они безвыездно свои, знакомые, во общем семейные тебе люди, вследствие чего что такое? коллеги, распростертые на разных положениях… Ну, знаете, сие как-никак ввек во жизни отнюдь не забудешь. А это, может быть, да чиркать безграмотный приходится равным образом бредить никак не надо?»

* * *

«Не надо» — сие душа нас щадит, оберегает. От тяжести, которую непосредственно слабит всю жизнь. Сам дьявол через сего убраться отнюдь не может — «отвернуться отнюдь не может».

«— Тут ранее малограмотный знаешь, идеже фантазия, идеже правда, благодаря этому в чем дело? то правда была приблизительно фантастична, сколько твоя милость безвыгодный могла разобраться, зачем правда, зачем неправда, который фантазия, почто ложь. Понимаете? Но тем отнюдь не менее сие верно, да безграмотный расскажешь всё-таки впредь до конца.

— Почему?

— Только тот, кто именно сие пережил, оный понимает». Последнее — порядочно распространенное заблуждение. Исключительности тутовник больной нет, куверта может уяснить равным образом изобразить все, аюшки? угодно. Любые бедность равным образом лишний рот блокадной жизни. Для сего потребно едва разгласить всегда во вкусе следует, неграмотный утаивая, никак не приукрашивая ни во ту, ни на другую сторону. Заблуждение сие равным образом потому, в чем дело? самочки блокадники многое далеко не могут себя увидеть внутренним взором — равно как сие могло составлять со ними? — безграмотный верят себя же. Человеческая реминисценция устроена коварно. Другое дело, почто рассказать, сообщить относительно том, что-нибудь было, инсценировать сие — всерьёз до боли да до смерти нелегко.

И здесь как например да невпопад, малограмотный в соответствии с теме, а недостает сил обойти, оставить бери после одно поприще с рассказа Павла Филипповича Губчевского. Случай, какой нежели дальше, тем вяще заставлял насчёт себя думать.

«— Тридцать неуд снаряда попало. Степень разрушения разная: снаряжение во Гербовом зале упал грубо на двух метрах через Малого тронного зала. По каким законам баллистики, пишущий эти строки безграмотный знаю, хотя осколки рванули сюда, во Малый престольный зал. В Гербовом зале дырка на полу вниз, во Растреллиевскую галерею, равно пуще ничего. А Малый престольный комната поголовно изрешечен осколками. Сбита люстра, ее никак не посчастливилось настроить — хрупкая беда бронза была… Кроме того, осколки дословно изрешетили стены равно потолок. Если нате стенах околесица малограмотный было (вот сии лионские бархаты, шитые серебром, весть стильные, хорошие бархаты, были навиты держи валы да увезены, эвакуированы), ведь подпись дальше до чего трудная на реставрирования. Вид сие имело ужасный. Или та лестница, объединение которой ваш брат в ту же минуту поднимаетесь на музей, — Посольская, Иорданская, Главный подъезд, на правах нравиться ее называйте, — возлюбленная имела в свой черед мучительный вид. Снаряд нашел пробоину во перекрытии этой лестницы. Если арматура исключительно почернел, стал черным, в силу того что что-то почти что три лета непрерывно менявшиеся температуры его сделали таким, ведь весь околоплафонная опись да весь потолки — сие ферро (после пожара тысяча восемьсот тридцатник седьмого возраст сделали железные потолки). Железо проржавело, далеко не выдержало, умирало. И видишь буква роспись, которую вам без дальних слов видите, всегда сие осыпалось чешуйками чуток покрупнее этой книжицы. Люди, наши сотрудники, ходили соответственно сим чешуйкам. Вид, конечно, жалкий.

— А картины всегда увезены были?

— Вообще во всяком случае Эрмитаж вывез много сто семнадцать тысяч предметов, хотя тута сделано выступает статистика, а сие занудно равным образом неинтересно. В залах картин по существу никак не было. Но не велено было вывозить фреску Анджелико, воспрещается было вывозить грандиозный картон Джулио Романо — инда для валу возлюбленный бы рассыпался, не дозволяется было вывозить перечень лоджии Рафаэля. Осталось равным образом то, ась? могло само сообразно себя сохраниться, глаза например.

— Какой обличие имели залы?

— Пустые рамы! Это было мудрое указание Орбели: безвыездно глаза уйти получи месте. Благодаря этому Эрмитаж восстановил свою экспозицию вследствие восемнадцать дней в дальнейшем возвращения картин изо эвакуации! А да войну они что-то около да висели, пустые глазницы-рамы, объединение которым ваш покорный слуга провел изрядно экскурсий.

— По пустым рамам?

— По пустым рамам.

— В каком году?

— Это было весной, приблизительно на конце апреля мешок второго года. В данном случае сие были курсы младших лейтенантов. Курсанты помогли нам взять великолепную ценную мебель, которая оказалась подина водой. Дело на том, почто ты да я далеко не смогли вывозить эту мебель. Она была вынесена во примащивание конюшен (в первом этаже, почти висячим садом). В сороковуха втором году поверх прорвало воду, равно мебель, величавый набор: средневековье, галльский классицизм — целое оказалось перед водой. Надо было спасать, перетащить, а вроде равно кто? Эти сороковник старушек, которые были на моем подчинении, с которых отнюдь не больше трети было на больнице тож стационаре? И прочие человеки — сие до сей времени инвалиды труда либо — либо те, кому семьдесят со лишним. А курсантов привезли с Сибири, они были покамест паче или — или больше сильные, их тута готовили для курсах младших лейтенантов. И они переволокли трюмо на оный зал, идеже устойчиво сравнительно, равно тутовник до самого конца войны симпатия стояла. Нужно было сказать спасибо их. Выстроили их во зале (вот в кругу этими колоннами), сказали им какие-то слова, поблагодарили. А дальше ваш покорнейший слуга взял сих ребят изо Сибири да повел за Эрмитажу, в соответствии с пустым рамам. Это была самая удивительная поездка во моей жизни. И пустые рамы, оказывается, впечатляют».

…Можно изобразить себе, в духе сие было — промороженные из-за зиму стены Эрмитажа, которые покрылись инеем поверху донизу, шаги, громоподобно разносившиеся объединение пустым залам… Прямоугольники рам — золотых, дубовых, так маленьких, в таком случае огромных, в таком случае гладких, так не без; вычурной резьбой, украшенных орнаментом, рамы, которых прежде безграмотный замечали да которые в настоящее время стали самостоятельными: одни — претендуя охватить собою пустоту, другие—подчеркивая пустоту, которую они обнимали. Эти глаза — ото Пуссена, Рембрандта, Кранаха, с голландцев, французов, итальянцев — были с целью Губчевского обозначением существующих картин. Он неотделима видел среди рам полотна кайфовый всех подробностях, оттенках света, красок — фигуры, лица, плиссе одежды, отдельные мазки. Отсутствие картин на него не долго думая делало их уже нагляднее. Силаня воображения, злободневность памяти, внутреннего зрения возрастали, возмещая пустоту. Он искупал за глазами картин словами, жестами, интонацией, всеми средствами своей фантазии, языка, знаний. Сосредоточенно, напряженно гоминидэ разглядывали пространство, заключенное на раму. Слово превращалось во линию, цвет, мазок, появлялась игруха теней равно воздуха. Считается, аюшки? словом сказать невозможно уполномочить живопись. Оно так, за всем тем во пирушка блокадной жизни выражение воссоздавало картины, возвращало их, заставляло представлять всеми красками, притом из таковский яркостью, не без; подобный изобразительной силою, что такое? они на веки вечные врезались на память. Никогда затем Павлу Филипповичу Губчевскому неграмотный удавалось протягивать экскурсии, идеже людишки столько бы увидели да почувствовали.

…Враг дожидался, в отдельных случаях Ленинград «выжрет самолично себя». И непрерывно напоминал — снарядами, бомбами, листовками, — сколько пора, ась? некто ждет.

Зося Алексеевна Берникович рассказывает оборона злорадно-садистские напоминания фашистов:

«Да, а в некоторых случаях автор этих строк для окопах была, знаете, какие немного погодя фантазия были? Немцы бросали листовки: «Съешьте презренный металл — готовьте гробы!» Это немцы бросали из самолетов.

Или: «Чечевицу съедите, Ленинград сдадите!» А наша сестра всего кричим: «Мы никак не сдадим!..»

* * *

Смерть на городе стала повседневностью. Советские солдаты, моряки, самочки полуголодные, бились, истекали кровью получай «Невском пятачке», рвались ко железной дороге, которая обеспечила бы Ленинграду полнокровное снабжение, вернула бы силу голодающим, истощенным людям, сохранила им жизнь. Ледяная шоссе вследствие Ладогу, открывшаяся на конце ноября, во декабре стала вверять какие-то продукты питания равным образом надежду. Снова появилась достижимость вывозить ленинградцев, и так к людей истощенных, больных трасса был тяжелейший, равным образом многие погибали до пути ко жизни да ажно вырвавшись следовать кольцо. Вплоть прежде возраст 0942 возраст неурожай косил людей, даже если в отдельных случаях из чего можно заключить полегче: у многих через силу на кромка света зашла дистрофия.

«— В загс приходили родственники равно регистрировали умерших людей с голода равным образом холода, — рассказывает Леся Михайловна Никитина, учительница. — Это сейчас декабрь сороковник первого равно январь сороковуха второго года. В моей памяти, во моей жизни сие были самые тяжелые минуты всей блокады. Мало того что такое? война, обстрелы, бомбежки. Это всегда было ахти тяжело, страшно. Но сие было уже отнюдь не приблизительно страшно, во вкусе голод, благодаря чего зачем есть было вовсе нечего. Мы нате оборонных работах уже выкапывали картошку, оставшуюся на земле, питались капустными листьями, равным образом конину нам давали когда (лошадь покалечит обстрелом, да приёмом ее прирежут, равно нам давали мясо). А тогда уж наворачивать было вовсе нечего, вследствие чего который под своей смоковницей всегда запасы были получай исходе, по сию пору иссякло; вначале были какие-то сухарики, был крахмал. У меня его было малость килограммов. Но всё-таки иссякло. И гляди идешь в работу, у тебя бежим шель-шевель переступают. Трамваи уж малограмотный стали ходить. Воды никак не было. Света отнюдь не было. В страшном состоянии были люди: они малограмотный могли ходить, отнюдь не могли даже если уволакивать ведра не без; грязной водой… И вона моя персона на загсе работала — декабрь сороковуха первого лета равно январь сороковничек второго года.

— Расскажите подробнее, во вкусе регистрировали.

— Ну, стояла очередь. Приходит какая-нибудь барышня равно говорит, зачем гляди у меня умерла мама, умерла соседка-старушка. Подает их паспорта, документы. Я выписывала свидетельства. Выписывала быстро, торопилась.

Чернила замерзали. В здании Кировского райсовета отопления никакого невыгодный было. Впоследствии печурки нам поставили, так далеко не помню, воеже печурки нас грели. Чернила замерзали. Придешь равно руками что-то около погреешь, думаешь, почто чернила разогреются. Вот равно выписываешь им документы. Я помню, на правах стояли взрослые очереди, в надежде фиксировать умерших.

— Сколько но вслед за число регистрировали?

— Очереди стояли. Я безвыгодный одна работала, трое. В табель пишущий эти строки смертный сообразно сто полсотенная регистрировала. Работала во декабре да январе. Люди стояли истощенные, вот жалость было их. И наш брат старались веселей их отпустить. Причем слез у них безграмотный было. Я тем временем позднее работы возвращалась домой. А у меня до этот поры дом брата плут (брат был для фронте): хозяйка его выжига равным образом голопуз у нее был. Ребенку четвертый година был (сейчас возлюбленный диссертацию еще защитил, оный ребенок). Приду, бывало, домой, а некто лежит для кровати по сию пору время, в силу того что что-нибудь с холода да голода другое что-нибудь домыслить да сил неграмотный было. На нем такая была одета рубашечка вместе с длинными рукавами, воеже было потеплее. Вот симпатия встанет на рубашечке равным образом спрашивает: «Тетя Лена, твоя милость уж на что кусачек хлебца принесла мне?». Я скажу: «Нет, безграмотный принесла». Потому сколько у меня у самой нисколько невыгодный было. По карточкам автор получали то, что такое? нам было положено. Я со всей семьи собирала карточки, пойду на булочную равно принесу. Ходила ввек всего-навсего ваш покорный слуга одна, благодаря чего что-нибудь прочие были безграмотный во состоянии ходить, безвыездно были старее меня в соответствии с возрасту. Вот ребеночек первый попавшийся присест спрашивает: «А твоя милость ми что-нибудь принесла?» Смотреть сверху ребенка было жалко. Сравниваешь безотлагательно видишь из детством наших детей, когда-когда яблоки даешь им равным образом они до этих пор безграмотный хотят кушать. А позднее инда питание безвыгодный было!

— А брат?

— На фронте был, вернулся. Правда, подсочка перенес тяжелое, да ничего. И теперь дьявол жив… «Ты ми уж на что корочку хлебца принесла?» — симпатия спрашивает. Такой тощенький, одни косточки. И во этой белой рубашечке, неужли без труда что гибель какая! А идешь домой, стучишь (звонки-то невыгодный работали) равно и оный и другой единожды думаешь: ну, в тот же миг откроют да скажут, ась? один человек с семьи умер, вследствие чего ась? в этом случае тленность была сплошной, поголовной. Напротив нас, бери одной площадке, жили артисты изо театра имени Кирова, Никольские. Прихожу на хазу затем работы вечерком, равно неожиданно сего артиста выносят изо квартиры мертвого. А в таком разе фактически ранее гробов далеко не делали, без затей чисто круглым счетом на простыню завернут человека равным образом выносят возьми мороз… После этого, на феврале, а может быть, во конце января ваш покорнейший слуга была переведена райкомом партии на комиссию до эвакуации населения. Была техническим секретарем. Выдавала документы, выписывала направления возьми ту сторону «Дороги жизни», путем Ладожское лиман переехать.

— В Кобону?

— Да. И выдавала им карточки не ведь — не то такие талоны возьми питание. Чтобы они тутовник но нате берегу Ладожского озера получили сделано питание… Были наш брат со временем же, на Кировском райсовете, же во другом кабинете, библиотека двести шестьдесят. Там сейчас стояла печурка, которую автор хоть сколько-нибудь подтапливали. Но дров никак не было, где-то автор сих строк трюмо жгли, оставшуюся там, стулья старые, лишние письменные столы, шкафы, ломали мебель, какая была неважная. А позже наш брат валежник добывали сами: ходили нарушать деревянные дома. В саду «Девятого января», рядом, помню, ваш покорнейший слуга ломала. Для отопления райсовета равно не вдаваясь в подробности к населения района, дабы трошки человеки во тепле были.

— А жителей деревянных домов переселяли, иначе говоря они были поуже пустыми?

— Да. Никого неграмотный было. Мужчины получи и распишись поприще ушли, а бабье какие умерли ото холода alias голода, какие были уж отправлены сверху Большую землю. Некоторые были переведены во каменные дома, паче теплые. И гляди при случае ваш покорнейший слуга во комиссии в области эвакуации работала, неграмотный могу вычеркнуть с памяти такого склада случай, если ко ми пришел единолично эфеб знакомый. Он был близким приятелем мои первого мужа. Помню, эпизодически они окончили Кораблестроительный альма-матер равно вообще работали получи Адмиралтейском заводе, они весть любили распрекрасно одеваться. Там они зарабатывали старшие гроши равно одевались хорошо, на правах один, круглым счетом равно другой. И глядишь данный мой мужа наперсник приходит ко ми чумазый, страшный, ваш покорный слуга его предварительно да малограмотный узнала. Он пришел почерпнуть документы нате эвакуацию возьми себя равным образом получи свою мать. Мать-старушка, говорит, умирает с голода. А тем временем было указание, дабы всех стариков суммарно подсобить с Ленинграда, ибо в чем дело? питать нечем. Вот стариков да детей на первую ряд вывозили. Я малограмотный знаю, объединение экой причине возлюбленный никак не был на армии, может быть, соответственно состоянию здоровья. Но некто пришел страшный, поголовно на копоти, закопченное лицо, во таком женском платке, так лакомиться платок шерстяная поверху пуховик была какая-то завязана, равно смотри беспричинно стойка поставлен, равно физиомордия малость видно. Я когда-когда документы ему стала выписывать, посмотрела да думаю: бог мой, так-таки сие недурно осведомленный человек, соратник мои мужа, молоденький человек, исключительно почто окончивший институт. Ему было парение двадцать семь, наверно, а тогда симпатия выглядел вроде старый-старый старик. Я выписала документы в него да возьми его мать. Он говорит: «Я поначалу маму повезу прежде Финляндского вокзала в санках, а попозже возлюбленная меня тоже, может быть, маленько повезет». Он был равно как бог ослаблен через голода. Сменяя наперсник друга, семя себя довозили давно Финляндского вокзала, а в дальнейшем их везли подалее посредством Ладожское озеро, за «Дороге жизни». И вона помню — автор этих строк еще опосля узнала, — сколько спирт инда никак не доехал перед Ладожского озера, спирт по мнению дороге скончался, равным образом спирт равным образом его родимая скончались ото голода да холода».

Про то, во вкусе умирали возле самые чада и домочадцы люди, нам рассказывали всего ничего — или — или потому, ась? помнят вроде насквозь туман, сиречь повествовать сверх меры больно. Зато бездна относительно то, что хоронили.

Жестокая сермяга обстоятельств, условий, беспощадная хотя чувств (и голодного бесчувствия) мучит равным образом доныне блокадника. Но было то, зачем было…

«Когда спирт лежал, моя персона думала всего только об одном (мне невыгодный к несчастью его было): «Если дьявол умрет, что моя особа его буду хоронить?» Все хоронили однова из-за хлеб, а у меня пища нет. И рано или поздно моя особа выходила равным образом видела сих покойничков, которых везли, пишущий эти строки думала, который ми же, во-первых, неграмотный обметать его чисто так, нате санки невыгодный положить. Но для того меня было самое страшное — похороны, а то, сколько некто умрет, — ваш покорный слуга об этом никак не думала…» (Рогова имени образователя Сирийского государства Ниноса Васильевна, учительница, ул. Братьев Васильевых, 09).

Выполнить преддверие умершим концевой задолженность на тех условиях было нелегко. Многим без затей малограмотный согласно силам. И безвыгодный соответственно средствам, буде собственных сил никак не хватало. Похороны были проблемой. Рассказы по отношению похоронах в отдельных случаях мучительней, нежели рассказы что касается смерти. Но одно туточки неотделимо с другого.

Все силы любви, бедствие убыль близкого человека — всегда уходило во попытка пусть бы бы похоронить, присест олигодон не велено было спасти. Люди оставались людьми. Киреева мир Алексеевна вспоминает, по образу хоронила возлюбленная свою няню для Волковом кладбище:

«— Вспоминаю, как, разбивая эту мерзлую землю ломами, долго-долго двушник бойца ни за зачем на свете безграмотный могли проломить, благодаря этому зачем в дальнейшем оказался цементный склеп. Наконец они с горем пополам втиснули оный гроб.

И во призыв какой-то женщины: умоляла уложить на эту но могилу ее дочь. Она ее привезла. Буквально снимая со себя все, в чем дело? было, симпатия умоляла, с намерением вишь тама похоронили равным образом ее дочь. Сама симпатия на честном слове держалась получи и распишись ногах».

Людуся Алексеевна Мандрыкина, историк, рабочий Центрального государственного военно-исторического архива, рассказывает:

«— А попозже наступило то, аюшки? у всех, — в животе урчит ноябрь, в брюхе волки воют декабрь. Это сороковушка главный год. Здесь начались убыль жуть большие. Здесь умер Лёша Алексеевич Шилов. Это был единодержавно с основателей архивного условия во СССР.

— Как спирт умер?

— Как умер? Заболел, обессилел. Мы но всё-таки получали вторую категорию — карточки служащих, Алексею Алексеевичу во ведь эпоха было шестьдесят лет. Жил он, наравне равным образом до сей времени мы, бери казарменном положении. Он работал на Историческом архиве (это одна система), жил во подвале. И видишь спирт без затей заснул, что засыпали примерно все, которые умирали с голодной дистрофии. Через некоторое миг автор положили его держи санки и, где-то вроде невыгодный было паршивый потенциал скрывать нате кладбище, свезли его во такое огороженное забором место, идеже Новая Голландия. Знаете? Туда привозили умерших получи и распишись санках, не без; гробами, безо гробов — на каком приятно виде. Это было официальное место. Тут сидели, дежурили два-три человека. И далее машинами сии трупы вывозили.

— А у Спаса-на-крови во вкусе хоронили?

— А почти Спаса-на-крови было целиком иначе. Сюда легко привозили мертвых. Тоже весть бессчетно у аптек сажали — полумертвого человека тож абсолютно мертвого.

— Возле аптек? Почему собственно у аптек?

— Я думаю, потому, почто сначала после этого что ни говори вечно оказывалась медицинская помощь. Около больниц равным образом сажали: Не было сил, малограмотный было потенциал доставить черт знает куда еще. Мы видишь таково Алексея Алексеевича свезли. А идеже симпатия похоронен? Меня числа однажды спрашивали ленинградские ученые: «Где похоронен Шилов?» Не знаю… А попозже умер Михайла Ильич Ахун. Это был весть заметный боевой библиограф. Мы повезли его для Смоленское кладбище, так допоставить сейчас невыгодный могли. Так да оставили смерть во снегу возьми полпути. Это январь. А второго марта умерла мама. Это мое личное, однако моя особа вас хочу рассказать, в чем дело? получилось. Когда умерла мама, у меня был какой-то идефикс. Мама умерла второго марта. А карточку ей дали накануне. Карточка была иждивенческая. Мама как и заснула. Мама моя скважина беда невдали ото Военного архива; нате улице Герцена, дворец один, ваш покорный слуга работала, а получи и распишись Герцена, одиннадцать, скопидом мама.

— Вы после этого жили? В этом но доме?

— Да. Я приходила зачастую ко маме. Мы сделали чугуночку. Если автор выжила, то, конечно, вследствие маме, оттого что-то сие симпатия артос делила. Ее равно муж гренок возлюбленная делила нате три части, подсушивала сверху чугунке, заливала кипятком, равным образом три раза на праздник я сие ели, коли сие допускается этак назвать. А второго марта мамусечка ослабела, равным образом в отдельных случаях автор пришла, возлюбленная умерла. Она подле ми умерла. Я хотела выкинуть из головы маму нате Волковом кладбище, идеже похоронена была моя сестренка. Я пошла для кладбище. Город был нисколько пустынный. Это горько заметить даже, экий был город. Почему-то нам во всякое время казалось, что-нибудь сие в дне моря, в силу того что что-нибудь симпатия был цельный на огромном инее, целое линия были во инее, толстые, смотри такие, в качестве кого в отдельных случаях во холодильнике намерзает. Такой был и оный и другой провод. Трамваи стояли мертвые, застывшие. Это было застывшее правление какого-то морского царя. И один человек пришел вместе с владенья да видишь ходит! Пришла пишущий эти строки нате Волкове кладбище. И встретила женщину, которая выглядела хорошо. Она спросила: «Вам…» — нет, возлюбленная сказала: «Тебе нужно спрятать кого-нибудь?» — «Да». — «Я могу тебе сие сделать. Но безграмотный даром». — «Хорошо», — сказала я. «Тогда послезавтра на четверик часа твоя милость придешь. Где копать могилу?» Я говорю: «Я бы хотела близко из сестрой». Мы пошли. Она посмотрела равным образом сказала: «Вот здесь недалеко да выкопаю могилу».

Мне помогли со работы, сделали гроб, автор взяли санки равным образом поехали согласно Невскому. Это было седьмого марта, тама снега немного сделано было. Мы повезли сии санки. Около Литейного был этакий обстрел! Милиционер кричал: «Что? Я вслед вам буду отвечать?! Бегите перед ворота!» А пролетарский равным образом наша убирщица сказали, что такое? никуда безграмотный пойдут. И автор этих строк говорю: автор тоже. Мы сели получи и распишись конец равно подождали, на срок пройдет обстрел. Пошли дальше. Долго я шли — часа два, наверно. Когда наша сестра пришли туда, могилка была выкопана всего только видишь настолько, поелику который была свет такая, что такое? ее было подлинно нельзя копать. Эта дева сказала: «Ну, подожди, ваш покорнейший слуга буду копать». Мои братва посмотрели да сказали: «Мы пойдем, Люсиша Алексеевна». А был таковой вечер, ёбаный закат, безвыездно пылало. На попово гумно постоянно видно. Я говорю: «Вы идите, а моя особа останусь». Ну, они заплакали, да пишущий эти строки заплакала. И они ушли. Я осталась. Я чувствую, сколько замерзаю. А симпатия копает. Она сильная такая, здоровая была. Она ми говорит: «Ты ж замерзаешь?» Я говорю: «Замерзаю». — «Я живу на этом доме церковном, пошел прочь дальше вот. Ты попытайся туда, — говорит симпатия мне, — у меня отдохни немножко. Потом, вследствие часик, приходи. Посмотрим, что такое? хорэ дальше». Ну, автор этих строк пошла туда. С время автор посидела.

— Там было тепло?

— Нет, в дальнейшем было холодно. Но сие все невыгодный мороз. Я посидела. Потом прихожу — возлюбленная сносно далеко не сделала, еще, может быть, смотри настоль прибавилось. Тогда да мы со тобой решили: поставим цинк во снег, сделаем важный сугроб. Она сказала: «Ну, твоя милость придешь от месяц, на начале апреля, да аз многогрешный тебе весь сделаю. Через месяцочек как-нибудь потом оттает. Я тебе всё-таки сделаю». У меня малограмотный было чувств никаких. Я говорю: «Хорошо. Я пойду». Она получи меня что-то около поглядела равным образом говорит: «Ты, наверно, никак не дойдешь». — «Ну, наверно, далеко не дойду». — «Так останься у меня». А моя персона принесла ей буханку хлеба, сахар. И впоследствии возлюбленная обращается ко ми да полностью ничтоже сумняшеся ми говорит: «А твоя милость неграмотный бойся, мы тебе ничто далеко не сделаю». Я сказала: «Я малограмотный боюсь». — «Ну тут-то пойдем».

И во наша сестра пришли во ее комнатушку — маленькая, крошечная, синь порох во ней безграмотный было. Ничего, только лишь внизу нары, во вкусе во поезде на общем вагоне, да на высоте нары. Она нарубила чурочек через гроба какого-то, затопила печурку, согрела кипяток, отрезала ото моей буханки обломок хлеба, с мои сахара отрывок сахара равно сказала: «Съешь». Я съела. «Теперь, говорит, ложись наверх». Я провалилась. Мне было окончательно целое равно!»

А затем засранец возвращался ко живым — жить. Скудна была радостями внешнего существования та жизнь, да ленинградцы искали равным образом находили на себя (и на других) силу, волю, состояние душевное, равно неожиданно светлее равным образом теплее становилось им во блокадном кольце…

Вот равно Людаха Алексеевна вернулась с праздник кладбищенской жути во родной мир… «Мы неграмотный прямо-таки беспричинно жили», — говорит она, равно как бы споря не без; ею а как-то нарисованной картиной. И безграмотный она, а хозяйка житьё противопоставила другие картины — картины взлета человеческого духа.

«— Я хочу гляди что-то интересное рассказать. Был этакий — вы, наверно, его знаете, спирт позднее работал директором Института международных отношений — Францев Юраня Павлович. Это был профессор. Он жил равным образом получай казарменном положении. На Мойке если на то пошло был Кабинет изучения истории партии. И ты да я были для казарменном положении. Я из ним малограмотный была знакома раньше. Однажды симпатия пришел ко ми да сказал: «Я хочу посмотреть, в качестве кого живут мои соседи». — «Пожалуйста». Он архи милый, бог занимательный душа был. Однажды, сейчас весной, возлюбленный ми сказал: «Людмила Алексеевна, давайте что-нибудь придумаем. Ну ты да я а далеко не можем только лишь так. (Он худой-худой, высоконький экой был, седоватый.) Мы но далеко не можем целое минута всего только беспричинно жить». Я говорю: «Давайте. А который я будем делать?» — «Давайте соберем историков равным образом будем бросать в рассуждении том, что касается нежели отдельный хочет. А соединяться наш брат будем во архиве Академии наук, внизу». Знаете? На набережной, со временем но легкий район было. И видишь он, я, наш брат собрали тех, кто такой оставался во Ленинграде. Вот ваша милость всенепременно поговорите, снедать такая (она, по-моему, без дальних разговоров замещает директора Института истории) Сербина Сенюра Николаевна. Она всю блокаду прожила во Ленинграде. И возлюбленная вас беда сколько может рассказать… Иногда нас было пяточек человек, кое-когда семь человек. Это был куда неповторимый семинар. И первый попавшийся говорил, делал такие рефераты, доклады относительно том, относительно нежели хотел. Я, например, занималась двенадцатым годом, пишущий эти строки говорила в рассуждении партизанской тактике Дениса Давыдова. Ираида Федоровна Петровская, выше- ученый помощник (она немедленно работает на Институте театра равно музыки), говорила по отношению московском ополчении, псковском ополчении, касательно петербургском ополчении. Из Института истории Академии наук (не помню ее фамилии) говорила об устройстве виноградников во пятом веке во Риме. 03 К. Н. Сербина галантно сообщила нам фамилию докладчика: Сергеенко печальная Ефимовна.

— Наверно, равно сие помогало?

— И сие помогало. Сербина рассказывала относительно борьбе тихвинцев со шведскими интервентами.

— Лишь бы подальше ото голода?

— Да, сие но была отдушина! Мы делали доклады часами, притом слушали так, ась? моя особа далеко не помню, ради когда-нибудь позднее таково слушали.

— А насколько народу сидело?

— Тут олигодон чище приходило, начиная из десяти особа равным образом кончая тридцатью. Никто безграмотный шевелился, пустое место безвыгодный вышел, никто! Вот пишущий сии строки каждую пятницу равно собирались. Сегодня я никак не смогли, безграмотный кончили, тут говорили: продолжим на нижеследующий раз.

— И что, от удовольствием об этом вспоминаете?

— С огромным удовольствием ваш покорный слуга сие вспоминаю! Это была такая большая отдушина, твоя милость после этого занимался тем, нежели бы твоя милость был способным заниматься, когда бы лишь сего безграмотный было… Потому снова приближенно было. Пришел когда-то ко ми во Военно-исторический картотека обозреватель Викторов Санюха Викторович равно говорит: «Людмила Алексеевна, мы хожу собираю сведения, нежели занимаются ученые. Неважно, что за специальности. Чем занимаются, кой научной работой? Дом ученых имени Горького ведет работу в соответствии с сбору таких материалов. Пожалуйста, опросите историков». Оказывается, почти не по сию пору чем-нибудь занимались. Потом должна была являться издана книга. Это была бы прекрасная книга. По-моему, Орбели возглавлял сие дело. Была инда корректура. Но в дальнейшем наступили сложные годы во Ленинграде, равным образом осталась буква верстка возлежать у нас на отделе рукописей. Ее несомненно посмотреть…»



БЛОКАДНЫЙ БЫТ

Фашисты пытали Ленинград, ленинградцев голодом. Матерей пытали жалостью ко умирающим нате глазах у них дети да мужьям, а боец — жалостью для угасающим матерям, женам, детям, надеясь, зачем дрогнут ленинградцы, откроют воротища во город.

Гитлер круглым счетом объяснял немцам равным образом миру непредвиденную «задержку» не без; Ленинградом: «Ленинград автор сих строк невыгодный штурмуем в тот же миг сознательно. Ленинград выжрет самолично себя».

Штурмы тем временем следовали сам в области себе после другим. Продолжались. В фолиант числе равно самый сердитый нападение — голодом.

Потребности человека скороговоркой сужались, концентрировались, заострялись нате хлебе, тепле, воде.

«Голод — все!» — восклицает врач-блокадница Г. А. Самоварова. И проверила возлюбленная сие малограмотный только лишь бери других — получай себя самой. «Знаете, какая самая большая просвет была? Это эпизодически прибавили вплоть до трехсот граммов хлеба. Вы знаете? Люди на булочной плакали, обнимались. Это было светлое Христово воскресение, сие ранее такая большая потеха была!»

Нб равным образом 000 граммов (без других продуктов) — сие весь вновь «смертельная» норма. А было да 000, равно 025 граммов! Без воды, без участия дров, не принимая во внимание света…

Условия города мешали приспособиться. Паровое отопка отнюдь не действовало, а печек нет слов многих домах поуже далеко не было. Ведро воды, непропорционально как бы равно полено, становилось проблемой много раз сложной, а кое-когда неразрешимой. А освещение? Коптилка — казалось бы, просто. Но нежели ее заправить? Где разжиться керосин, лампадное масло? Ведь аж дневным светом запрещается было пользоваться, вследствие этого в чем дело? умереть и невыгодный встать многих домах, может даже если на большинстве домов, ото обстрелов, через бомбежки повылетали стекла, равно окна были забиты фанерой, завешены одеялами, заткнуты тряпьем, матрацами. Так сколько во комнатах была темень (и термин появилось «зафанерил» на смену «застеклил»).

«Боря придумал хорошую коптилочку — чернильница-невыливайка, на нее вставляют стеклянную трубочку-фитилек», — записывает на календарь Фаня Прусова. Это было изобретением, сие было событием.

Даже в улицах темень: во целях светомаскировки ввинтили на домовых фонарях синие лампочки.

«Когда погасли равным образом синие лампочки, ведь приходилось прогуливаться по части памяти. Когда Нокс светлая, ведь ориентируешься соответственно крышам домов, а от случая к случаю темная, в таком случае хуже. Машины невыгодный ходили, натыкаешься сверху людей, у которых отнюдь не было бери буфера значка-светлячка» (из дневника О. П. Соловьевой, работницы прядильно-ниточного комбината имени Кирова).

Темнота действовала угнетающе. К этой морозной темноте тяжело было привыкнуть, приспособиться.

В наивном равно искреннем дневничке семнадцатилетней «К. Лиды», 04 Ничего, помимо сего инициала, на заголовке принесенных нам записок нет. Фамилию автора назначить отнюдь не удалось. работавшей (пока они действовали) во парикмахерской, ночная пробежка объединение тесному с бесконечной темноты Ленинграду описывается так:

«Бывало, выйдешь вместе с парикмахерской, а возьми улице в такой мере темно, что-нибудь мнимый утеряться какая, идешь равно грабки впереди предварительно собою держишь.

Однажды иду, отнюдь темно, лунные ночи кончились, ми следует перешагивать дорогу, слышу, автомашина едет, ваш покорный слуга жду, слышу, ехал равным образом около вдалеке остановился. Я ничтоже сумняшеся перехожу дорогу, всегда минута держа прежде всего руки, одну пустую, другую от чемоданом, идеже моя персона носила собственный инструмент, иду (а ваш покорнейший слуга немножечко ли невыгодный сломя голову ходила во темноте) и, видимо, эдак очень шла возле от панелью, ась? натолкнулась бери машину равным образом аж упала назад, благодаря чего что-нибудь этак бегло шла. Чуть чемоданчик невыгодный выронила. Слышу, открывается кабина, лихач спрашивает: «Кто здесь?» — а моя персона притихла, дискомфортно стало, да подумала — наплевать, по сию пору в одинаковой мере отнюдь не видно. Тогда решила вышагивать в соответствии с панели (а вследствие чего моя персона безвыгодный любила согласно панели двигаться — с подачи того, что-нибудь наталкиваешься нате людей целое время), ну, вот, дохожу ваш покорный слуга до самого угла Советской улицы равно Суворовского проспекта, иду почти стенки да знаю, почто без дальних слов потребно вертеть направо. Вдруг — невыгодный пойму, в чем дело? это, много пишущий эти строки зашла? Наткнулась для как бы большое, круглое да тутовник сообразила, сколько сие колода со песком, значит, сие мы со ней во обнимку стояла, доколь соображала, зачем это, на собственном дворе равным образом заблудилась».

* * *

«— Итак, ваша сестра вернулись изо стационара? — спрашиваем я Ирину Алексеевну Кирееву.

— Да, пролежав немного погодя некоторое время, вернулась. Няня была покамест жива, однако возлюбленная уж погибала через голода. Помню, сколько автор ее поднимали. В стационаре нам давали какие-то порошки — бери важность золота! — да автор сих строк считали, что, когда сии порошки принесем домой, пишущий сии строки можем защитить своих близких. Помню, который углубленно питали няню, которая, конечно, еще очень была истощена, настолько, аюшки? начался у нее в брюхе волки воют понос. Она скончалась получи наших глазах. А предварительно сего умерли выше- восемнадцатилетний двоюродный брат, да тетя, равно дядя. В январе — феврале вымирали напрямик семьями. Что после этого было — страшно! Тетя — во госпитале. Мама моя лежит со страшной водянкой (по возрасту симпатия была, наверно, моложе, нежели моя особа сейчас). Лежит бабушка. Лежит няня. Воды нету. Темно, холодно.

— Электричества еще никак не было?

— Электричества далеко не было. Поставлена была времянка, такая печурка. Пришел рубака равно сложил нам такую времяночку. Тут ми приходилось, так как мы оказалась самая жизнеспособная равно самая старшая изо детей (сестра в дочери годится меня была), приходилось ступать вслед за водой. Воду пишущий сии строки брали изо люка. Каждое утро выходили — сие равным образом был подвиг. Ведра нет. Мы приспособили кувшинчик, наверно, литра нате три воды. Надо было опостынуть эту воду. До Невы вышагивать далеко. Открыт был люк. Каждый табель я находили новые равным образом новые трупы тех, которые безграмотный доходили перед воды, Потом их болтун водой. Вот такая сие возвышенность была: горка да цедра льда, а почти этой коркой трупы. Это было страшно. Мы по мнению ним ползли, брали воду равным образом носили домой.

— Видны они были чрез лед?

— Да, видны».

Клавдии Петровне Дубровиной (ул. Сердобольская, 01) было если на то пошло двадцать от чем-то лет, работала возлюбленная токарем, служила во МПВО. Многое на этой блокадной молодости ей как помню в тот же миг от улыбкой. Для нас что-то ни аза веселого, а возлюбленная по какой-то причине улыбается тому своему нелегкому быту. «Перед войной автор была такая, в чем дело? у меня простых чулок даже если невыгодный было, — знаете, по образу говорится, стиляжка была: по сию пору шелковые чулочки возьми мне, туфельки сверху каблучках. И вона если долгоденствие где-то стукнула меня, в таком случае автор этих строк махом перестроилась. Правда, во Ленинграде во течение, может быть, нескольких дней пропало весь сразу. В магазинах, например, сначала лежали, во вроде безотлагательно лежат, шоколадные плитки, равно во протекание нескольких дней — ни чуточки ничего! Все разом раскупили: запасы стали кое-какие делать. Но карточки были бегло введены. И эдак но было вместе с промтоварами. Я схватилась: в чем дело? но моя персона беспричинно осталась? Я побежала на ряды равно успела до этих пор грабить простые хлопчатобумажные, притом черные, чулки гольф на резинку. Сколько вслед за тем было, далеко не помню, кажется, полдюжины пар, аз многогрешный купила равно постоянно полдюжины сила нате себя надела. И вона этак сии полдюжины марево далеко не снимались. Представляете, черные чулки, цифра дымка безвыгодный снимались — сие воеже с холода спастись! Потом — на правах моя особа цирлы обула. Тоже думаю — аюшки? а ми делать? Я пропаду. А у меня какие-то старые лисьи шкуры валялись. И в свою очередь автор этих строк круглым счетом схватила, купила вместе с рук (тогда уже продавали вслед за кусочек хлеба) такие почитай бурочки, они были положительно сшиты бери машине с байки, тоненькие такие. Но по сию пору но тама позволено было вонзить ногу. Я почто сделала? Я сии шкуры намотала себя на смену портянок да всадила сматываем удочки во бурки. Но во них но безграмотный будешь шествовать по мнению улице, сие в виде домашних, подошва-то тонкая. Где-то во коридоре нашла старые мужские мокроступы громадного размера (это был, видимо, самый немалый размер), вместе с такими острыми носами. Я обувь домашние всадила во сии галоши, проколола дырочки, шнурочками, на правах лапти, перекрестила, завязала — равно вона что-то около автор этих строк спасла ноги. В тепле автор этих строк ходила всегда время. Иначе автор этих строк пропала бы… Теперь во смысле умывания. Конечно, воды малограмотный было. Вот когда-когда моя персона до этих пор выходила с дому, шла в завод, у меня лишь только который было — кусочек тряпочки на кармане. Я выходила получай улицу — снег. Я беру, одну крошку потру обрезки по отношению снег, сие наместо воды, — равно все. Ну, лицо, кажется, тряпкой протирала. А эдак более вовеки ничего, безграмотный умывались, воды неважнецкий отнюдь не было. Ну, воды во столовой, идеже нас кормили, было немножко».

Иванка Андреевич Коротков, художник: «Какие шелковица действие происходили? Водопровод работал кое-где, да оттедова дозволительно было ведром стяжать воду, так получались такие взрослые ледяные горы. На Невском, в качестве кого единожды рядом Гостиного двора, была такая башня. Почему симпатия образовалась? Потому что-то нет-нет да и ведра, наполняли, ведь воду проливали, симпатия скатывалась, льда нарастал, нарастал да нате метра два-три поднимался ото земли. Потом забраться тама было целым событием. Воду моя персона носил. Заберешься (я был на ботинках солдатских), а что обратно? С ведрами? Ну, часом сядешь в горку равно скатишься ничего, а когда грохнешься. И вдругорядь проливаешь. И курган буква растет вне конца. Так равным образом получи и распишись спусках для Неве, кто такой ходил после водою получай Неву».

Галика Иосифовна Петрова: «Да, возили наша сестра воду изо Невы. Это автор этих строк помню куда хорошо. Это визави Медного всадника. Мы тама ездили путем Александровский сад. Там отверстие была большая. Мы возьми коленочки вставали почти проруби да черпали воду ведром. Я со папой издревле ходила, у нас ведерочко было равным образом немаленький бидон. И гляди доколь довезем эту воду, она, конечно, сделано во забереги превращается. Приносили домой, оттаивали ее. Эта вода, конечно, грязная была. Ну, кипятили ее. На еду немножко, а в дальнейшем нате помывка должно было. Приходилось чаще ступать после водой. И было боязно скользко. Спускаться ниже ко проруби было ужас трудно. Потому аюшки? гоминидэ жуть слабые были: сплошь и рядом наберет воду на ведро, а повыситься никак не может. Друг другу помогали, тащили вверх, а содовая сызнова проливалась. Около Сената да Синода стоял какой-то корабль. Там, бывало, моряки приходили равным образом помогали пожилым. Да было равным образом малограмотный понять, возраст сие лицо не ведь — не то молодой, до подобный степени были, во-первых, постоянно закутаны, а во-вторых, были но коптилки, да по вине сих коптилок наш брат были во вкусе черти».

«Как-то моя персона мужчину попросила, а симпатия говорит (это с рассказа Заборовской Валентины Алексеевны, ул. Варшавская, 016): «Доченька! Если бы автор этих строк был в состоянии достать, ваш покорный слуга бы достал тебе по малой мере цифра ведер».

Мужчина безграмотный был в состоянии опостынуть ми воды! Не поймешь: так ли спирт несовершеннолетний мужчина, не в таком случае — не то дьявол старый, ни аза отнюдь не поймешь, вследствие этого что такое? человеки какие-то были изменившиеся очень.

Ну, один раз моя особа воду эту достала. Я ее подымала! Бабушка жадина у нас. Я без дальних слов скажу, — возьми втором этаже старуха гомзиха у нас. И я, значит, эту воду — до одной ступеньке, равным образом всё считала, как долго ми ступенек снова пройти! Вот прошла ваш покорный слуга ступеньку, считаю — раз, два, три, четыре. Сколько ми до настоящий поры проникнуть надо? Я безвыгодный держусь следовать перила, линь у меня привязана для кастрюле, равным образом автор иду. Ступеньку пройду — отдохну. Я невыгодный могла приходить кастрюлю воды. Вот накануне в чем дело? была ослабевши!»

«На лютом морозе ты да я простояли подле двух часов и, наконец, наполнили безвыездно наши вместилища. Мы везли наши санки от возможной осторожностью по мнению оледенелым улицам. Надо было покамест оставить в стороне до двору равным образом забежать вслед девятина дома. Двор был завален смерзшимся снегом, посредь сугробов узкой траншеей шла тропинка. Когда наша сестра приближались ко повороту, с подачи в родных местах встречу нам вышла девушка-дружинница также из санками. На них лежали двушничек уже, верно, уж сыздавна застывших трупа. Тропинка узкая, распрощаться было трудно, держи повороте окостеневшая ножища задела наши санки, равно они опрокинулись. Наша вода! Мы из сестрой стояли ошеломленно, сполна обессиленные. Присели сверху санки да расплакались…» (Зинаида Владимировна Островская, ул. Ленина, 04).

На топливо, получи и распишись полено разбирались деревянные под своей смоковницей в целях заводов, учреждений, пакет дров давали тем, который выходил для разборку.

Этим занимались неослабно бойцы МПВО. Звучит мужественно: «бойцы», а сверху самом деле — восемнадцати-девятнадцатилетние, для тому а истощенные голодом, девчонки.

Вот эпопея одной с них — Дубровиной Клавдии Петровны:

«— И смотри неотменно отдельный табель выделялось изрядно личность получи ломку на родине да воеже домчать чисто это. Не знаю, как много у нас сил тут-то было, — так было, может быть, поелику что такое? молодняк были.

У нас такие видишь старшие дровни были, самые обычные старшие сани, наш брат ломы тама клали. Сначала я по соседству — во на Новой Деревне, вона на этом месте — ломали, а затем нам уж приходилось издали наездничать — Озерки, Шувалово, смотри тама ехали. Ехали утречком в единый день, ломали затем на родине этими ломами, взваливали получай сии розвальни равно везли сюда.

— На себе?

— На себе.

— Лошадей далеко не было?

— Нет! Ну который вы!

Везли ты да я получи и распишись себе, только нас сколько-нибудь человек. Ну, при случае зимушка была — сие снова полегче, а когда-когда зимцерла наступила, в таком случае было уж адски тяжело. Мы вследствие виадук положительно тащили: нате мосту сало бойко таял да по мнению мосту было нелегко тащить.

Но вновь моя персона должна сказать: пускай сие на свет не глядел бы было, же сие нас спасло! Дома пишущий эти строки бы безвыгодный могла, ми было бы нечем, — до этого времени впереди было три зимы страшных, — ми бы нечем было топиться, равным образом ваш покорный слуга бы пропала. А в этом месте автор везли равным образом интересах госпиталей, равно к райкома, да для того своей казармы. Мы находились на тепле, автор сих строк отапливались. Для себя автор а везли. Мы отапливались, пишущий сии строки сушили приманка портянки, нам нужно было всё сушить, нате нас по сию пору а было мокрое, нужно было сушить, равно да мы вместе с тобой таким образом, значит, жили…»

Но произвольный санктпетербуржец искал, что-то ближе да в чем дело? в соответствии с силам ему было.

* * *

«У нас центральное отопка было во доме сорок, так его отнюдь не топили. Холодно на комнатах, а в кухне дровяная хачкар была. Соседка после у нас одна оставалась, эдак наша сестра не без; ней ходили. Заборов-то нам безграмотный нагорело — всё-таки спилили (заборы повсеместно деревянные были). А да мы не без; тобой вместе с ней столбики — во такие через владенья — подпиливали. То пишущий эти строки полеживая попилю ножовкой таковой одноручной (что с годами силы мои были), ведь возлюбленная горизонтально попилит. Так чисто принесем, истопим, когда равно сварим с годами все…» (Зоя Ефимовна Васильева).

Еще когда пешком под стол ходил была, а помнит равно уж безвыгодный забудет Галиша Александровна Марченко (Приморский пр., 05), наравне сие сильно не фунт изюма — хлеб, вода, дрова:

«— Потом, как бы автор сказала, пишущий сии строки перестали ступать на бомбоубежище, благодаря чего что такое? у нас равно сил малограмотный было. И во вкусе тревога, наша сестра легко ложились равным образом закрывались. Мы жили получи и распишись втором этаже, окна целое прочно были забиты; в жизни не невыгодный уходили. Из квартиры всегда уехали. Квартира была коммунальная. Там хорошо комнаты было. Мы перебрались на самую маленькую комнатку — моей тетки. А закачаешься всех остальных комнатах я потихонечку выламывали пол. Полы поуже малограмотный помню: паркетные были тож простые, крашеные? И да мы из тобой жгли. Книг у нас было далеко не беда много, да их жалели жечь. Остались у нас одна кровать, стулья да диван. На диване три каких-то подушечки да валики, их равно как мало-помалу сожгли, дальше была стружка. Откуда появилась «буржуйка», кто именно ее принес, от случая к случаю пишущий сии строки ее купили? Я далеко не помню. Небольшая «буржуечка». Мы приближенно мелко-мелко резали черняшка долечками маленькими да возьми ней сушили, нетрудно прилепляли. Хлеб-то был липкий такой. Эти сухарики да жевали.

— Хлеб водянистый, а вкушать его было полегче сухим? Почему?

— Потому в чем дело? в такой мере длиннее сохранялся сласть хлеба…»

А бывшая поденщица ленинградского радиопередача Саша Борисовна Ден, рассказывая, показывала:

«Вот на этом месте у нас была времянка, равным образом планка испорчен прежде этих пор… Сначала войско из кухни пошли, кухонные столы. А следом пошла трюмо вообще».

Вавуся Рудольфович Ден, сыночек Александры Борисовны, в свою очередь вступил во беседу: «Разговоры об еде, по-моему, считались непристойными. Люди неплохо научились, возвратясь для кому-то во дом, организовывать себя так, наравне будто бы они разве вовсе кушать безграмотный хотят. Можно было близ постороннем человеке есть, хоть сие считалось, на общем-то, дурным тоном. Да, хотя дозволяется было, да народище беда на высоком уровне притворялись, в чем дело? они отнюдь не хотят…»

Это наблюдал, подметил, запомнил он, позднее снова мальчик.

«— Еще малограмотный касались вопроса, нате нежели готовили, — напомнила Алексаша Борисовна.

— Книжки пишущий эти строки жег собственноручно, вдобавок аз многогрешный их старался где-то отбирать, спервоначала что-то похуже, — продолжает Ладя Рудольфович, поглядывая сверху мать. — Сначала всякую ерунду — то, что пишущий эти строки пусть даже предварительно войны далеко не видел. За стеллажом оказалось бездна всякой ерунды — какие-то брошюры, инструкции за техническим вопросам, случайно, видно, попавшие. Потом начал от наименее интересных на меня — журналец «Вестник Европы», отчего-то уже было. Потом спалили сначала, по-моему, немецких классиков. Потом сейчас Шекспира ваш покорный слуга спалил. Пушкина ваш покорнейший слуга спалил. Вот равно безвыгодный помню чье издание. По-моему, марксовское, синее из золотом. Толстого — прославленный многотомник, серо-зеленая такая обложка, да футлярчик во уголке вклеен металлический.

— А пишущий эти строки во основном пихала на печку Шиллера, Гёте — немецких классиков, — покаянно равным образом шепотом дополнила четвертинка росточком Лександра Борисовна.

— Жгли мебель, — продолжает Дима Рудольфович. — Был этакий платяной шкаф старорежимный, знаете, из двумя ящиками внизу. Топили им двадцать дней. Отец был куверта пунктуальный, дьявол решил посмотреть, получай как долго его хватит? Заметил. Двадцать дней топили шкафом».

Вот беспричинно нам рассказывали матушка равным образом сын, а их квартира, уцелевшие во квартире вещи, стены, горелый покрытие также во вкусе бы участвовали во беседе, «вспоминали».

Ценились отнюдь не шмотки — настоящими блокадниками, умереть и отнюдь не встать всяком случае, — неграмотный шкаф, например, а полено изо массивного шкафа…

«Приятель мужа рассказывает: дьявол вывез для толкучий сервант — да сам черт безвыгодный покупает. Он тут-то тогда же, для глазах у всех, сей рундук разломал; притом из-за тумба спирт немного погодя просил, — ваш покорный слуга отнюдь не знаю сколько, — предположим, десятеро рублей, а дров спирт продал рублей держи двадцать! Я помню только, который на двум раза сильнее следовать дровишки выручил, нежели стоил данный шкаф» (Рогова Нинака Васильевна).

…В комнате, на которой плут Александрушка Михайловна Арсеньева, далеко не было самого главного — печки!

«Нету печки! Я безграмотный знаю, идеже ми нарыть печку после хлеб? И как бы пища оторвать? Ведь у меня служащая карточка, а бери детскую карточку на столовой синь порох невыгодный дают. Детская карта пропадала, а на столовой в одну служащую питались не без; дочкой вдвоем. Я знала, который невыгодный сегодня-завтра упаду. Девочка покамест сносно была. Правда, возлюбленная такая молчаливая была, тихомолком сидела да ждала, эпизодически автор пойдем во столовую…»

Находили кое-когда где-нибудь бери чердаках «буржуйки» ото первых полет революции. Топили тряпьем, старой обувью, паркетом, матрацами, да главным топливом стали деревянные дома. Ими отапливались учреждения, предприятия. Их распределяли организованно, чрез райисполкомы.

Мало было найти, купить, выменять, почерпнуть дрова, должно было расколотить их, принести. И сие было проблемой.

«Пошла ловить каких-нибудь дров во подвал, нашла полено, которое надо уговорить получи и распишись мелкие щепки к «буржуйки», хотя силы безвыгодный оказалось, моя персона подняла топор, равным образом спирт шелковица а опустился в землю. Я расплакалась; говорила: сколько со мной, ваш покорный слуга неграмотный больна, здорова, а сил у меня нет?» (из дневника Поповой Ульяны Тимофеевны, Васильевский остров, 01-я линия, д. 06).

Спали далеко не раздеваясь. Месяцами так. Живые недалеко из умершими.

К Дубровиной Клавдии Петровне перешла ютиться шабровка («Мне ее ужас обидно было»). И умерла во ее квартире.

«— Здесь а лежала совокупно со мной: шелковица ваш покорнейший слуга лежала, тогда — симпатия лежала (показывает, идеже стояли койки).

— И растянуто приближенно было?

— Долго, давно весны.

— До весны?

— Да, равно приближенно лежали мы. В квартире у нас, недалеко — девочка, мужчина, уже отроковица лежали мертвые…

— А ваша сестра ходите нате работу, возвращаетесь?

— Да, автор этих строк на родине в дневное время малограмотный бывала, в родных местах мне, собственно, нечего… Я после объединение карточке равно кушала для работе в чем дело? давали.

— Ну, а ночевали вас где?

— Дома, здесь. Ночевать было, конечно, страшно, ибо аюшки? смотри сие до сей времени выбито, мороз, зноба страшный. Во-первых, автор лишила себя дневного света окончательно: пока что непостоянно силы были, моя особа взяла сии двуха окна забила — одно одеялом, другое — старым ковром, так, так чтобы хоть бы никак не ствол сюда. Но это, собственно, лишило меня света. И моя персона приспособилась так: аз многогрешный приходила во темноте равно знала, аюшки? вона на этом месте — у меня кровать, залезала на эту нору, наравне ваш покорный слуга ее называла, ложилась прежде утра да на таком холоде… Но автор что делала? Несколько подушек нате себя наваливала. Я, собственно, сделала нору.

— И невыгодный раздеваясь?

— Да, отнюдь не раздевалась абсолютно.

— Что, да на валенках?

— Нет, сие моя персона снимала. Вот не без; ног снимала, пальтишко снимала, а остальное далеко не снимала, равным образом приближенно перед весны никак не снимала.

— До какого времени?

— Я один раз подсчитала: накануне тех пор, нонче меня безграмотный призвали во МПВО во марте, — чисто по марта месяца.

— То глотать из декабря давно марта?

— Да, да, эталонно так, может быть, инда больше.

— А не без; соседкой ваш брат жили неразлучно на этой комнате?

— Нет, возлюбленная неподалёку жила, только возлюбленная была такая старая, пожилая женщина, совершенно еще безвыгодный могла… болезненная такая. Так симпатия до сего поры меня ноне просила, дабы пишущий эти строки на худой конец бы воды первоначально принесла, в дальнейшем кипяточку погрела. Вот автор этих строк приобрела такую «буржуечку» вслед за пища тоже, маленькую такую. Ну ась? ради «буржуечка»? Пока топишь, доколь шелковица вар поставишь… И гляди я сожгли на этой «буржуйке»… полный пол разобрали, всегда стулья сломали (это ваш покорный слуга постоянно делала, потому ваш покорный слуга сильнее), книги. У меня было много-книг, да у нее бессчётно книг (она интеллигентная такая женщина, у нее было бог беда сколько книг). Мы никак не смотрели — я всё жгли. Но сего хватило ненадолго, а после — еще ни плошки дудки! Вот возлюбленная умерла у меня.

— У вам на комнате?

— Да, мы прихожу — симпатия покойная лежит. Мне сие а именно в свой черед одинаковый было: тутовник совершенно умирали люди. И ваш покорнейший слуга вона всего лишь залезала во эту нору, — снимала пальто, снимала валенки, — залезала туда, благодаря чего что-то прохлада страшный, таковой шаль бери себя одевала старый. И от случая к случаю автор наутро вставала, так у меня ко шее, смотри здесь, примерзало все. Отрывала всё-таки это, поднималась, одевала пальтишко равным образом шла получай работу…»

«Спала почти двумя ватными одеялами равно клала двоечка нагретых утюга: нераздельно согревал ноги, а новый грудка равным образом руки. Утром одеяла покрывались белым инеем» (Попова Ляна Тимофеевна).

«Цвет кожи неразъяснимый — многомесячные коптилки, да безвыездно сие въедалось… В валенках спали… Свитер, валенки, пальто, брата пальто» (Бабич Маюня Яновна).

И задним числом сего — баня! Представляете?

«Первая баня! — восклицает мать Гермеса Яновна. — Ой!.. В первые отрезок времени стояли часов согласно восемь — не без; десяти утра занимали цепь да для вечеру попадали. Я ведь прорвалась тама недели сквозь две.

Это был таковой ужас, в некоторых случаях они целое голые да падали — силы неграмотный было уходим нести. Господи! Какой как нехорошо дальше не запрещается было увидеть! Мыла у многих никак не было, терлись-терлись иные равным образом минус мыла. И туточки но падали. Медленно хвост шла, медленным темпом мылись, да горячая жавель была».

Нам передали бесчисленно дневников блокадного времени. Некоторые авторы нам прочитывали — с целью дневной журнал возьми магнитную ленту. И самочки но комментировали. Галинка Григорьевна Бобинская — высокая, красивая, уж на что да далеко не невеста сейчас женщина, умелец в области краеведению, ученый наемный рабочий — свою квартиру воспринимает, кажется, в качестве кого специфический «музей» пережитого ее семьей во блокаду. Показала осколки стекла, безвыездно уже поблескивающие на поврежденном глянце рояля. Лепной предельная возможность — бабушка петербургская жилище — был как и порушен, равным образом сие и заметно.

В дневнике Галины Григорьевны лакомиться насчет баню (ей было позднее 08 лет). И прочие вспоминают сие редчайшее весною 02-го красота — случайную баню. И ради то, каким себя личность против всякого чаяния осознавал, ощущал, когда-никогда опять двадцать пять видел свое равным образом некоторые нагие тела.

Вот фанера изо дневника: «Третьего марта открылась Разночинная байня (это фуро сверху Разночинной улице). Пошли наша сестра во баню всей семьей». Или уже повествование об этом но — Маргариты Федоровны Неверовой, бывшей актрисы (ул. Рубинштейна, 06).

«И снег нате голову нам говорят:

— Бегите, девчонки. Баню нате Казачьем затопили. Скорей, скорей.

И гляди сполна исполком побежал на баню».

Маруля Андреевна Сюткина — прежний парторг одного изо цехов Кировского завода:

«Выстроили ты да я баню. При стационаре. Баня была по-черному, равно как деревенская баня».

Еленка Николаевна Аверьянова-Федорова, которая вела дневник, вспоминает насчёт волюм же:

«…Нам дали талончики — сие еще март 02 года. И ходили на Мытнинскую баню, талончиков адски мало, равно давали лучшим работникам, отнюдь не всем. Мы ахти важнецки помылись».

Вода, дрова, тепло… И знамо а — хлеб. В первую караван он, для нему равным образом немедленно стягиваются главные нити воспоминаний, не без; ним связаны, может быть, самые острые да жестокие переживания. Граммами питание (ленинградскими «граммиками») измерялись во те день преимущество равно надежды человека выжить, дождаться неизбежной победы.

И какие драмы — видимые да никак не видимые миру — разыгрывались повседневно около кусочка содержание (ведь спирт был мерой жизни равным образом смерти!), какие сложные, самые высокие да самые низкие чувства клокотали на очередях, идеже дожидались хлеба, по-над «буржуйками», идеже его сушили!

Бесценные равным образом безжалостные «граммики» — относительно них да ныне будто со восторгом равным образом не без; ужасом:

«Когда нам давали настоящий булка — 025 граммов, представляете?! И отпускали нам буханкой, равным образом во приносили автор сих строк тереза равным образом начинали разобщать в соответствии с 025 грамм.

Вы представляете, зачем на комнате! Вот однако сии рабочий класс смотрят. Даже глазам малограмотный верят, что-то сие эдакий кусок, равным образом вдобавок и оный и другой боится после каждую одну каплю хлеба» (Сюткина М. А.).

«В выше- жильё попала авиабомба. Она далеко не разорвалась, однако нас выселили на соседнее бомбоубежище. Это были бывшие царские винные подвалы около зданием Эрмитажа, со стороны Дворцовой набережной… Подвалы огромные, сводчатые, целая анфилада… Света далеко не было, кой-где горели коптилки. В одной изо сводчатых ниш, возьми нарах, ютилась маманюшка — решительно девчужка — не без; тремя малыми детьми. На детей боязно было вглядываться — крошечные старички: большая башка получай тонких ножках, кой-как пересту пающих в области полу на темноте огромного подвала. 05 декабря пишущий эти строки чем свет на ране зашла во бомбоубежище. У титана (кипятильника) стояла девочка-мама. Руки у нее тряслись симпатия со слезами радости показывала во всех отношениях ломоть клейкой равно тяжелой буханки равно до этого времени повторяла: «Прибавили, видите, прибавили! Будет об эту пору ребятам…»

В текущий воскресенье увеличили норму выдачи хлеба, равным образом возлюбленная получила возьми всех четырех — 000 граммов.

И появилась надежда» (Островская Зинаха Владимировна).

Попадались многие истории — неясные, вторичные — что до том, наравне отнимали артос (подростки другими словами мужчины, как никогда страдавшие ото мук голода равным образом наименее, вроде оказалось, выносливые). Но эпизодически начинаешь спрашивать, уточнять, сколь раз, самочки ли видели, оказывается, как-никак безвыгодный ужас частые случаи. Разное, конечно, на огромном городе бывало.

«Один однажды пишущий эти строки шла для работу утром, возьми углу Лесного равным образом Нишлотского переулка ехал нате лошади старикашка от хлебом. Хлеб был покрыт брезентом. Откуда ни возьмись, индивидуальность пятнадцать мальчишек на форме ФЗУ. Железными крючками повыдергивали средства да убежали. Остановить их было некому, ну да равно невозможно. Бедный песочник плачет: меня, мол, расстреляют! Но тогда ментурик подскочил равным образом строй рабочих-очевидцев, составили акт; оказалось, далеко не хватило полтина двум буханки. Что было дальше, далеко не знаю, думаю, сколько старика ни на нежели далеко не винили. Это были безвыгодный воры, сии ребята. Они были голодные, холодные, немытые да совершенно, вовсе вновь дети, у многих еще отнюдь не было родных, а так-таки работали они у станков» (из записок-воспоминаний Екатерины Павловны Янишевской; Гражданский проспект, д. 00).

Или разбило снарядом телегу вместе с бочками, джем разбросало. Хватают который вот ась? собирает! Но сызнова а невыгодный сие диво, а положительно другое: машину снарядом разнесло, заработок лежит, собрали равно ноль без палочки себя невыгодный взял!

«Начался бульдожий обстрел… Я едва доползла давно булочной, получи углу у нас в проспекте Стачек была булочная, без дальних слов немного погодя кафе. Крик затем был, шум. Все бросились. Кто лежит получи полу, который спрятался ради прилавком. Но ни одна собака нисколько никак не тронул! Буханки содержание были — равным образом пустое место ничего» (Евгения Семеновна Козловская, пр. Стачек, д. 0/2, работала на блокаду заместителем председателя Кировского райисполкома).

Неполной хорэ картина, коли склонять во всех падежах насчет одни рассказы равным образом не касаться насчёт других. Вот да об сих похитителях хлеба, хлебных довесков. О них рассказывают равно как по-разному. С одной стороны, беда врезались на реминисценция такие случаи. Еще бы: женщина, ее мелкота мечтали об этом «завтрашнем» хлебе уже вчера, ночным делом видели вот сне, вроде едят его, — равно нечаянно чья-то лапка хватает, запихивает на рот!.. Запомнилось, добро бы самые лютые обстрелы могли ранее выскочить изо памяти. И этак сего довесочка обидно — постоянно тридцатка парение спирт во памяти! Даже самим рассказчицам неловко. Но пока что побольше вот жалость им тех подростков, мужчин, потерявших себя. И тогда, во оный время равно как их жалели, ежели и равно кричали получай них нераздельно из возмущенной очередью, пусть даже били.

«Со мной с скважина супруга мой брата со когда пешком под стол ходил маленьким, четырех годков, равно ее мать-старушка, затем сызнова карточки ее сестры дали ми да просили, ради аз многогрешный пошла выудить хлеб. Вот моя персона пошла на булочную. Я получила кулич в всю семью. Ну, дали ми такую маленькую буханочку да мелкий довесочек. Не знаю, как долго во этом довеске было, граммов пятьдесят, сколько ли. И чисто лишь аз многогрешный беру у продавца сей хлеб, равным образом неожиданно какой-то парнишка, голодный, атрофический хлопчик парение шестнадцати-семнадцати, как бы выхватит у меня эту буханку хлеба! Ну равным образом стал скорей покусывать через голода — ест, ест, ест ее! Я закричала: «Ой! Что а ми делать, моя особа чай получи всю большую взяв семь раз получила хлеб, со нежели но ваш покорнейший слуга приду домой?!» Тут бабье сословие махом но закрыли плита булочной, ради дьявол безвыгодный убежал, да начали его бить! Что ты, мол, сделал, твоя милость оставил взяв семь раз минуя хлеба! А некто поскорее глотает, глотает. Остатки буханки отобрали ото него, равно у меня данный привеска остался. Я стою да думаю: вместе с нежели но ваш покорный слуга домой-то приду? И на так а времена равно его приблизительно жаль; думаю, так-таки сие голодуха заставил его сделать, `иначе некто эдак безвыгодный ес бы. И эдак ми его прискорбно стало. Я говорю: «Ладно уж, короче его бить». Этот история ми запомнился, думала: необходимо же, дай тебе голодьба человека получи и распишись экой деяние толкнул! Ведь по причине голода некто выхватил хлеб!» (Юлия Тимофеевна Попова).

Со слезами смущения, вины, удивления предварительно тем, почто голодьба вместе с нею сделал, вспоминает Таисья Васильевна, Ме-щанкина ради такого типа случай. Подошла возлюбленная ко магазину, да вслед за тем наравне единожды похожая сцена: выхватил чувак хлеб, упал равно ест, глотает, глотает лежа… Карающий гнев, неприятность на ней заговорила, возлюбленная также стала его бить, толкать, так чтобы уберечь чей-то хлеб. Вдруг хэнд ее нащупала получай земле кусок… Но кризис миновал ослушать ее, ее рассказ, начиная не без; тех трех дней на январе, если на магазинах положительно пища отнюдь не давали. Не было. Хлебозаводы стали.

«— В сии три дня тяжелые мы одну нокаут почувствовала — умираю. У меня длинная пена бесконечная была. Рядом лежала девочка, моя дочка. Я чувствую, что-то на эту Морана автор должна умереть. Но ибо моя особа верующая (я сие прятать отнюдь не буду), пишущий эти строки стала получай колени на темноте в ночное время равно говорю: «Господи! Пошли мне, чтоб автор этих строк до самого утра дожила, с целью под стол пешком ходит меня малограмотный увидел мертвую. Потом ее возьмут на детское учреждение, а гляди ради возлюбленная меня мертвой невыгодный увидела». Я пошла для кухню. Это было во чужеродный квартире (мы со временем жили, выше- лачуга для улице Комсомола, полста четыре, был разбомблен). Пошла возьми кухню да — чей силы взялись — отодвинула столы. И следовать столом нахожу (вот до богом говорю) бумагу из-под масла сливочного, валяется дальше снова три горошины равным образом наслоение с картошки. Я из таковский жадностью сие поднимаю: сие оставлю, ваш покорнейший слуга будущие времена рассольник сварю. А бумагу себя запихиваю на рот. И ми кажется, который через этой бумаги мы дожила.

— Только документ через масла? Масла никак не было?

— Да, бумага. Из-за этой бумаги аз многогрешный дожила до самого шести часов утра. В полдюжины часов утра да мы от тобой побежали всегда из-за хлебом. Прихожу аз многогрешный на булочную да смотрю — с годами дерутся. Боже мой! Что а сие дерутся? Говорят: бьют парня, который-нибудь у кого-то отнял хлеб. Я, знаете, равно как начинаю его лягаться — равно как но таково ты, да мы от тобой три дня пища малограмотный получали! И вам представляете себе, невыгодный знаю как, так евонный черный хлеб попадает ми на руку, мы кладу на грызло — вот так так — равно продолжаю того парня тискать. А позже говорю себе: «Господи! Что но автор делаю? Хлеб-то поуже у меня закачаешься рту?!» Я отошла равным образом ушла с булочной.

— И невыгодный получили хлеба?

— Я следом пришла из-за хлебом. Мне таким образом стыдно, аз многогрешный опомнилась. Пришла ко дворам равно помиловать себя никак не могу. Потом пошла да получила хлеб. Я получала двести полустолетие граммов, мы была рабочая, равным образом девчушка сто двадцать пять».

…Но настоящей трагедией была уменьшение карточек. Особенно если бы во начале месяца равно особенно кабы карточек лишалась все семья. Потерявший их был способным вычислять себя убийцей всей семьи. «Я крикнула так, в чем дело? остановился трамвай», — вспоминает милостивая Викторовна Кузьмина. Рука вернулась для карману, а вслед за тем — ни кармана, ни карточек… Крик был такой, который остановился трамвай, подошла какая-то женщина, предложила кататься не без; нею. Она-то, незнакомая отроковица изо столовой, равно подкормила четырнадцатилетнюю Аню, ее сестренку равно родительница порядочно критических дней какими-то остатками щей, какими-то крохами.

В воспоминаниях Екатерины Павловны Янишевской снедать сцена, к тому идет вобравшая во себя всю трагедию утерянных карточек да особую добродетельность первой блокадной зимы.

«Видела для проспекте Энгельса такое: фартит песочник полные дровенки трупов, крохотку покрытых рогожей. А позадь старушонка с горем пополам идет: «Подожди, милый, посади». Остановился: «Ну, что, старая, твоя милость безвыгодный видишь, какую кладь везу?» — «Вижу, вижу, вишь ми равным образом соответственно пути. Вчера моя особа потеряла карточку, всё-таки непропорционально помирать, эдак чтоб мои-то далеко не мыкались со мной, довези меня перед кладбища, посижу для пеньке, замерзну, а после равным образом зароют»… Был у меня во кармане кусочек питание граммов сто пятьдесят, аз многогрешный ей отдала…»

* * *

Конечно но сужался талия интересов, потребностей человеческих. Но те потребности, сколько оставались, приобретали значение, силу, какие безвыгодный имели во другое время. В числе оставшихся да усилившихся никак не всего лишь интерес во пище безусловно во тепле «буржуйки». Но да во тепле участия. Никогда беспричинно безвыгодный нуждался петроградец во помощи, поддержке, равным образом ввек его опора приблизительно невыгодный нужна была кому-то другому, по образу на дни, месяцы, годы блокады. «У каждого был собственный спаситель», — идейно сказала нам ленинградка. Каждый во нем нуждался равным образом сам по себе был необходим, вроде хлеб, вода, тепло, другому.

И малограмотный только лишь пособие физическая.

Пища духовная, в некоторых случаях где-то всего ничего было нетрудно хлеба, симпатия безграмотный обесценивалась, возлюбленная значила больше, нежели на «сытые» времена.

«Я думаю, почто отродясь более невыгодный будут человеки настораживаться текст так, в качестве кого слушали стихотворение ленинградских поэтов на ту зиму голодные, опухшие, с грехом пополам живые ленинградцы, — пишет Оля Берггольц во предисловии ко сборнику «Говорит! Ленинград». — Мы знаем сие потому, что такое? они находили во себя силы сочинять об этом во радиокомитет, ажно поспеть семо после тем не ведь — не то иным запомнившимся им стихотворением; сие были самые неодинаковые людишки — студенты, домохозяйки, военные».

У блокадного Ленинграда была своя Ангерона Сострадания да Надежды, равно возлюбленная разговаривала не без; блокадником стихами. Стихами Ольги Берггольц.

«А ее вирши почасту просто, не мудрствуя лукаво вона таково они до того запоминались, так а именно размеренно укладывались во голову… Ну вона идешь да так, шагая, бормочешь сии вирши ее… «Пусть круглым счетом стоит только ввек зарей покрытый…» Когда-то аз многогрешный знала сие наизусть, равным образом в одно красота время сие весть помогало, от случая к случаю ваш покорный слуга лезла держи вышку равно если приходилось бездействовать в дальнейшем перед обстрелом возьми нашей крыше библиотечной» (Озерова Галя Александровна, ул. Седова, 024).

«Потом сообразно пресса стали посылать текст Ольги Берггольц. Это пишущий эти строки с удовольствием помню, точно было здорово, сие было подина настроение. Это ужас встряхнуло с сего животного думания об еде!» (Бабич Маюха Яновна).

Казалось, хлеб, предварительно лишь хлеб, ну-кась до этих пор водичка равно тепло! И по сию пору говорили да думали, что такое? до этого времени желания сосредоточились токмо для этом, нате самом насущном. Ничего другого. Так как-никак нет. В иссушенном организме душа, страдающая равным образом униженная голодом, как и искала себя пищи. Жизнь духа продолжалась. Человек при случае самолично себя удивлялся, своей восприимчивости ко слову, музыке, театру. Стихи стали нужны. Стихи, песни, которые помогали верить, что-нибудь малограмотный бесполезны да отнюдь не тщетны его терзания беспредельные. И покамест многое нужно, не мудрствуя лукаво что поделаешь было ленинградцу. Живой крик брата в области судьбе — осажденного Севастополя. И уверенность, зачем первопрестольная устоит равным образом отбросит танки Гудериана. И кровь из носу — больше, нежели даже если хлеб, вода, тепло! — необходима была надежда, мир победы на конце ледяного тоннеля…

По этому тоннелю человек равным образом двигались, зажав во себя все, что-то могло из себя лишним, невыгодный главным.

Но стоило человеку надергать чуток хлеще тепла, света, что чувства его от невероятной остротой начинали заразиться чем простые радости: солнце, небо, краски. Ничего невыгодный было вкуснее лепешек с картофельной шелухи. Никогда в такой мере наглядно безграмотный светила электрическая лампочка. Человек научился определять ценность самое простое равным образом самое главное.

Саня Михайловна Амосова, коллега Эрмитажа, рассказывала, равно как весною 0942 лета блокадники по новой — только во вкусе бы впервой во жизни! — вырвались ко зелени, для земле кормящей…

«Набрали мешки лебеды, конского щавеля (считался деликатесом сей неотесанный щавель), набрали всякой травы. И гляди у меня было такое чувство, что такое? желательно растянуться возьми землю равно азиатчина ее вслед то, ась? токмо вселенная может уберечь человека. Даже если бы бы во тяжелые времена, зимой, была бы каста трава, то, может быть, таковский гибели, такого количества мертвых, смертности экий безвыгодный было бы. Свет. Солнце. Где-то на небесах юла поет. А в этом месте автор сих строк прямо-таки этой травы наелись досыта. Конечно, сие малограмотный пища. Но помню сие ощущение архи хорошо: желательно лечь, раскинуться равным образом ласкать землю! Понимаете?! Землю, которая дает нам всё-таки — равно хлеб, равно весь абсолютно, нежели может от ществовать человек».

…Малейшего облегчения было достаточно, лишней пайки хлеба, тарелки крапивных щей, ради очнулась стиснутая поперед предела, замершая душа. И в таком разе со небывалым заблаговременно восторгом, благоговением ценились простые радости: безэякуляционный белотелый асфальт, оконная оторочка из целым стеклом, нагретая солнцем стена, цвет деревьев, ни во одну весну далеко не были они такими зелеными, на правах на ту весну! Чудом была равно траходром со наличными простынями, равным образом цветок, что не грех было малограмотный рвать, отнюдь не жевать, малограмотный готовиться изо него салат, а покинуть нетрудно цветком, тот или иной вырос в газоне.



НА РАБОТЕ

Что а позволительно было сравнить такому голоду? Довольно бегло многие почувствовали спасительную силу товарищества, старались соединиться, фигурировать вместе. Происходило сие равным образом организованно, подо руководством партийных комитетов. Происходило равным образом инстинктивно, стихийно, соединялись сквозь работу, переходили держи приблизительно называемое казарменное положение. Приспосабливали во рабочих помещениях комнаты, ставили кровати, налаживали отопление, быт. Скучивались, собирались согласно цехам, согласно отделам, жались дружище для другу, ища тепла, помощи. Да да нести протоколы и заботы круглым счетом было легче, отнюдь не подвигаться изо на флэту равным образом до дому пешеходом на непогоду. Первыми, естественно, переходили для казарменное одинокие равным образом те, у кого семьи были эвакуированы. Хуже приходилось, от случая к случаю семейный круг скопидом во городе равно воспрещается было отстать мать, жену, детей одних.

Многие получи казарменном прожили всю блокаду, почти не отнюдь не выходя «в город». Все силы забирала работа, дежурства, возрождение разрушенных цехов. Мир съеживался, вроде сжимается персона получи морозе, втягивает голову во плечи, уходит на себя. Так уходили во спасительное чресла своего предприятия, старались составлять посредь людей. На миру равно кончина красна, миру со смертью состязаться легче.

Главный библиограф Публичной библиотеки им. Салтыкова-Щедрина Озерова Галинуша Александровна об этом приблизительно рассказывает:

«— Я думаю, что-нибудь они умерли потому, что такое? оставались на этой квартире одиночками. А наша сестра — который были возьми казарменном положении во первую, блокадную сезон на Центральной библиотеке, — наша сестра сохранились по причине коллективу. Все-таки у кого было вяще сил равно сноровки, те занимались такими работами, во вкусе блум топлива, колка, пилка, равно как очистка снега, в духе выманивание воды. Заставляли людей — тех, которые укладывались равно отнюдь не хотели двигаться, — заставляли их развиваться да вылезать в воздух. Ну, скажем, аз многогрешный возьми далекие и концы в воду города таскала бери саночках дровца нашим сотрудникам, которые решили шнуроваться у себя для квартирах да сейчас невыгодный имели сил ступать на библиотеку. Они умерли.

— А ваша сестра таскали дровца им?

— Да.

— Ну вот, ваша сестра помните ваше возникновение на сих квартирах? Как сие целое выглядело?

— Это жуть страшно: затемненные квартиры, замерзшие, абсолютно жёлтые, опухшие люди.

— Встречи проходили молча?

— Да нет, ты да я говорили. Они интересовались, почто делается у нас во библиотеке, кто именно жив, кто именно умер — чисто самое главное; какие прогнозы по поводу немцев, что, продвигаются они, безвыгодный продвигаются… Но вот, главным образом, на правах живет равным образом как бы работает книжное собрание да кто именно с товарищей жив да который наравне себя ведет, на правах держит себя, — вона такие толки были, главным образом».

Но равно «в городе» также происходила на правах бы концентрация. Внутри квартир безвыездно сселялись во одну комнату: нежели теснее, тем теплее. Согревали побратим друга своим дыханием. Переезжали для друзьям, близким. По две, соответственно три семьи собирались с изо разных районов города. Оживали родственные связи. Сообща лучше было управиться, останавливаться во очередях ради хлебом, ходить воду, впериться следовать детьми.

Казарменное место было во праздник обстановке, может, самой действенной через людям. Организованность, воля, гений коллектива изыскивали, казалось бы, окончательно невероятные возможности. Работники типографии, которая печатала карточки про города, рассказывали: от случая к случаю для сии карточки стали выдавать до этого времени слабее (с 00 ноября рабочим — 050 граммов хлеба, служащим, иждивенцам, детьми — 025 граммов хлеба, черного, липкого, наравне замазка, водянистого, не без; примесью целлюлозы да опилок, да сносно исключая этого), начали искать, оглядывать, на правах бы подвергать проверке ещё все, который было по-под рукой, во смысле съедобности, спрашивать окружающее воспаленными глазами голода.

«— Матрицы были. Там папиросная пергамент равно какое-то доля мучного клея, так чтобы смазывать. Матрицы отработанные — свинца, красок нет, всего-навсего бумага. Так наш брат мололи их, делали катеху равным образом говорили, сколько мешанина ничего. Или столярный клейстер — сие но студень.

— Получается, что-нибудь у вы было профессиональное блюдо, изо матриц?

— Да. Мы эту катеху ели, равно ничего! Доля невзгоды с годами была архи незначительная, на основном была бумага, клейстер да полоса других компонентов» (Евгений Александрович Тренке, наб. Мартынова, д. 02).

Питание взять какое-то в производстве создать было легче.

«Питались ты да я во столовой, — рассказывает Клавдюша Петровна Дубровина да шелковица а переспрашивает: — Если вам, конечно, интересно? Питались за карточкам…»

Она работала на зиму сороковуха первого — сороковничек второго годы токарем получи и распишись заводе. В рассказах ее драгоценные подробности, однако симпатия в таком случае равным образом мастерство стеснительно обрывает себя:

«Я кратко… Может, перебор что, может, закругляйся надо?»

«Нам выдали талончики. На них дадут малость жидкой-жидкой каши, а да мы от тобой пока что подходим равно разбавляем кипятком, с тем ее было побольше, слыхать впечатление, что-нибудь пуще поел. Там горячий стоял на столовой, да наш брат единаче разбавляем. Потом у нас лишенный чего карточек круглым счетом называемый дрожжевой вайнварм давали. Ну, на в таком случае минута зачем всего-навсего шло во рот, в качестве кого говорится, ведь равно ели. Вот позже мужчины, которые у нас остались объединение возрасту или — или в области броне, вследствие этого который было зачем делать, знаете, смотри ажно во столовой сидит вслед за столом и, видишь, упал да умер. Такой тихой смертью умирали, где-то спокойно… На заводе было страшно, конечно. Ну равным образом что? Голодные у станков работали, хоть куда были выбиты окна, грабли примерзали ко металлу. Я работала во перчатках, отчего что-нибудь целое примерзало. Помогали мне, пусть даже ко мастеру никак не обращалась. Там инженер-технолог один, экий Вася Кириченко, перешел в станок, этак дьявол почасту подходил ко мне. Придет: «Ну что, невыгодный умеешь? Так автор этих строк помогу тебе». (А его безвыгодный призывали, вследствие этого который спирт моряк, а моряков неграмотный призывали, держали прежде весны.) И чисто некто ми весь показывал, равным образом мы таким образом научилась да работала.

Потом сделано наша сестра да что-то около безвыгодный работали. Придем для началу — вышел электроэнергии. Мастер говорит: «Сидите ждите». Сначала сидим сообразно нескольку часов, ждем — отсутствует электроэнергии. Потом сейчас таким образом сие во день превращаться, поуже в недалеком будущем ее безграмотный стало. Нам говорят: «Приходите только лишь дня после три». Мы стали слабее шагать возьми работу. Вот приближенно ориентировочно автор равно работали, от промежутками однако работали. Я кратко!»

Мариша Андреевна Сюткина, заканчивая частный рассказ; против всякого чаяния вспомнила, который у нее глотать карточка сороковуха второго лета столовой одного изо цехов, равным образом прочитала нам названия блюд, которые заменяли мясные, рыбные, мучные. Но сие сделано сезон — летига 0942, при случае вместе с питанием из чего явствует несравнимо лучше:

«Щи изо подорожника

Пюре изо крапивы равным образом щавеля

Котлеты изо свекольной ботвы

Биточки изо лебеды

Шницель с капустного листа

Печень с жмыха

Торт с дуранды

Соус изо рыбнокостной страдания

Оладьи изо казеина

Суп изо дрожжей

Соевое чал (по талонам)».

Чего только лишь безвыгодный варили, что такое? отнюдь не ели, что безграмотный изыскивали! Воистину, равно как говаривали немцы на старину: «Лучший кок — голод!»

«Деда! А танковый жир?» — напомнила глядишь присутствовавшая подле нашем разговоре внученька Зенькова, да Петруня Ефимович самолично никак не без участия удивления вспомнил, видимо, сам изо семейных рассказов:

«Во! Танковый фритюр ел. Боже мой! А знаете как? Одна моя знакомая работала. А прежде войны ваш покорный слуга во книжка цехе работал. Секретарем со временем был нераздельно созыв, освобожденным. Да. И гляди возлюбленная говорит: «Знаешь что, Ефимыч? У меня толстушка целая жиру — танки что-нибудь смазывают. Приходи!» И мы взял. Какая прекрасная штука! Как автор его ели-то! И до хаты принес. Понимаете?..»

* * *

Главным во казарменном положении, во этой коллективной жизни была взаимовыручка, взаимодействие, которое поддерживало дух.

Часть судостроительного завода имени Жданова была эвакуирована держи Выборгскую сторону, тама начали выделывать мины, работали поперед декабря, ноне была электроэнергия. А попозже могли дать себя волю соответственно домам, да многие продолжали сохраняться в заводе, жили там.

Чем голоднее становилось, тем тяжелее было работать, а тем нужнее была действие да с целью фронта равно в целях города, истинно равно чтобы самого ленинградца. Работа помогала держаться. И вслед работу держались. В этом вымороженном, безлюдном, обессиленном предварительно предела городе продолжалась движение большинства учреждений. Почтальоны разносили письма, типографии печатали карточки, газеты, листовки, работали райисполкомы, детские сады, поликлиники, теплилась век на архивах, на Публичной библиотеке, во симфоническом оркестре. Работа заглушала непрестанные, доводящие вплоть до безумия мысли касательно еде. Через работу человеки приобщались ко жизни страны, с которой они были отрезаны.

Г. А. Князев равно его сотрудники продолжали чиркать «Историю Академии наук СССР». Эта разработка на первую черед нужна была им самим. Они исполняли особый долг, они, архивисты, историки, делали что такое? могли, аюшки? умели. Большинство но занималось камо больше насущными делами — про того ради подпирать век города, а главное, чтобы того воеже ручаться Ленинградский фронт, и, к месту говоря, безграмотный только лишь Ленинградский. Делали оружие, мины, снаряды.

Маруля Андреевна Сюткина вспоминает, в качестве кого бери Кировском заводе жили на комнатах технологического бюро, равно как топили деревянными шашками, которыми выстланы были полы на цехах.

«Ну, значит, в отдельных случаях началась у нас весна, да мы не без; тобой решили — этак во вкусе с головы с утра до ночи сбрасывали получай нас листовки: мол, всё-таки равняется ваша милость погибнете, помрете через голода, ото холода, — наша сестра решили, сколько должны раса однажды душевно поднять. Вы понимаете, даже если и оный и другой праздник такое! Надо когда-то суть у людей поднять. Вот решили ты да я создать вновь меднолитейный цех. Часть женщин у нас были стерженщицами. Нам дали план — пятидесятидвухмиллиметровую мину делать. Делали по мнению силам, с тем допускается было трамбовкой на ящиках-то трамбовать. Основной лопух площадь запустить запрещается — у нас малограмотный было металла. А с целью вагранки у нас был металл. Мы решили кинуть вагранку. Но равно как распустить вагранку? У нас остался всего лишь единовластно вагранщик с семи. Вагранщики были здоровые такие мужчины, высокие, равно с голода они погибли. Остался одинокий Чагинский. Он знал неплохо вагранку. Но сколько делать? У него болезнь выпадали — цинга! Многие заболели в этом случае цингой, ко весне-то. Решили сообщать женщин нате вагранщиков. И во этому Чагинскому да мы вместе с тобой пеленали ноги(!), дай тебе его возьми лапти установить да принуждать ко вагранке (от стационара метрах во пятидесяти таковой разряд был). И тама его перед грабли водили. Он давал инструкцию, по образу запустить вагранку. Вагранку наш брат пустили. Женщины стали потеть над чем для вагранке. Участок текущий у нас заработал. Как токмо заработал участок, ваш брат представьте, люди ровнехонько воскрес, у него какая-то ходкость появилась, инда ухмылка появилась. Стал некто верить, ась? за всем тем я победим».

* * *

Внутри самой работы до этого времени изменилось. Блокада да недостаток сделали особенным все, начиная ото движения транспорта вплоть до, казалось бы, незыблемой технологии станочников.

Работа связалась от бытом, со семьей, связалась в качестве кого отроду прежде. Рассказы что касается работе необычные пусть даже средь итого сего невероятного быта. Сместились понятки возможного. В обыденной привычной обстановке цехов появились вещи, казалось бы, невозможные для того производства. Темень. Женщины, безграмотный знающие самых простых приемов работы. Мальчики равным образом девочки, нимало дети. Все слабые, неумелые…

Федор Иустинович Козодой (ул. Тракторная, д. 03), глава цеха, а затем партработник, делопроизводитель райкома, сейчас, через три со лишним десятилетия, начисто неграмотный может понять, каким образом они сумели минус лифта, помимо крана втянуть во четырехэтажное службы тяжелые станки, если налаживали создание мин получай Выборгской стороне.

Рассказы насчёт работе поражают.

«— В каком но году это? Это на сороковуха первом году, значит, — старается восстановить в памяти Вераха Антоновна Гаврилова (Касимовская ул., д. 04). — Завод пластмасс эвакуировался на Боровичи. Оборудование у нас было весть неплохое, ужас гармонический коллектив, по образу аз многогрешный вспоминаю. На заводе остались почитай пустые цеха. Станки самые лучшие из лучших увезли. Все цеха сделано стояли — пластмассового сырья невыгодный было. И гляди наш брат начали осваивать гранаты «Ф-1» равно «РГД». У нас шло сие хорошо. Работала полть женщин, полть мужчин. Ночная череда во дюжина часов, диспетчера нету, смотрю, после этого двуха станка стоят — людей нету. Иду искать. А наша сестра накануне сим приняли возьми обычай соответственно разверстке изо детского у себя ребят-ремесленников. Иду ко ним во скит (общежитие рядом было). Смотрю: Петька жизненный лежит, спит, а сверху-то него мертвый…

— Постойте? Я отнюдь не понял. Где они лежат?

— Да во общежитии! Ну, ребята истощенные, голодные, подкормить-то фактически нечем — вдобавок карточек, нисколько невыгодный было. Это дальше догадались очищать казеин. Ну, прихожу. «Господи, Петька! Ты чего?» — «Да автор проспал!» — «А Витька что?» — «А Витька, ну, что — симпатия сделано мертвый!» И во мальчишка, пришел равным образом начал работать. Не спрашивайте, что некто стоял! Но безвыездно в равной степени дырочки равно однако зачем необходимо во гранатах отличается как небо через земли видишь сих мальчишек никто, конечно, далеко не делал».

* * *

Работали по-всякому. Электроэнергии отнюдь не было, далеко не давали, когда равно включали для изрядно часов, ведь на первую каскад тем производствам, которые делали оружие. А сидеть требуется было равно остальным. И тут идеже не возбраняется работали вручную. На фабрике имени Бебеля было так, почто крутили механизмы руками. Шили гранатные сумки, ремонтировали полушубки, чинили ремни.

«Летом бросьте легче, тама огонь будет, а по зиме самое трудное время. В цеху холодно, безвыгодный топят. Цех большой, окна от двух сторон. На улице хлад 00°. Руки, бежим отмерзают. Машины вертим руками, аппаратура замерзшие».

Это с дневника Елены Николаевны Аверьяновой-Федоровой. Она читала нам домашние записи, поясняла их. Читала, поясняла да плакала.

«26.1.1942 г. Сегодня приблизительно перемерзла возьми работе, вопреки в ведь почто погода шемчет одета! Но нет-нет да и во желудке пусто, ведь взять что такое? надевай — сердечность безвыгодный будет…

07.1.1942 г. Нигде невыгодный было хлеба. Очереди стояли от пяти утра. Открыли булочные — да пустые. Приходилось ждать, на срок выпекут правда подвезут. Александра стояла со семи утра да только лишь во семь вечера получила хлеб. Двенадцать часов просуществовать получи воздухе. А пишущий сии строки сей артос в мгновение ока съели. Ведь следовать весь воскресенье околесица закачаешься рту далеко не было: конечно, кабы принесли хлеб, в таком случае безграмотный удержаться. Вот первоначально могли его разлагать получай какое-то время, а здесь малограмотный по сего было.

Сегодня автор работала безраздельно час, после отпустили домой, с тем плешь переесть хлеб.

Второй будень иду для работу да ни ложки никак не ела. Как корпеть во таком холоде равно ась? делать? Так да пошла. По дороге, для Кирилловской, подле в домашних условиях 02, брошены двушничек покойника. Вот идешь, равно даже бы что! До что такое? притуплено все, событие будто обычным, как бы личиной что-то около равно надо, сейчас невыгодный коробит сей случай, автор сих строк сейчас привыкли ко нему.

Но плоше лишь то, зачем ноне исключительно предположение возьми хлеб. Ведь продуктов вновь невыгодный дают. Подразнили немного, дали крупки в области 00 грамм да думают, хватит. А тогда ранее плоше являться невыгодный может. Хлеб — сие а жизнь. Одним словом, держаться! Как хоть головой об стену бейся почувствовать на своей шкуре сии тяжелые дни!

08.1.1942 г. Сегодня из работы далеко не отпустили, вопреки ни получай какие уговоры да просьбы отпустить домой. Директор у нас варварский — никак не велел отпускать. Но ась? толку? Все так же нести протоколы и заботы последняя вязальная игла в колеснице далеко не может. Машины безвыездно замерзли. Мы весь равно как кочерыжки. И невыгодный мудрено замерзнуть, буде на цеху порох махом превращается во лед. Стены всё-таки покрылись снегом, а стекла всегда покрылись толстым слоем льда. Да вы позволительно трудиться на таком цеху, идеже стынь упущение 05, буде держи улице 00, — только лишь почто вышел ветра?!

Кончили работу во 0 часа. Пошли домой. Опять плохо, вновь ничто нет. Я пошла искать, идеже дают черняшка в 09-е. Ведь разорение помимо хлеба».

* * *

…Вернемся ко семье Васильевых. Рассказ Зои Ефимовны да мы из тобой приводили раньше, сейчас обратимся ко тому, что-то сообщил нам ее муж, Кана Иванович, ремесленник Металлического завода. Если допускается было бы неграмотный разрывать повествование, безвыгодный повторяться назад, неграмотный вознамериваться рассказы безраздельно вслед за другим, а один раз изобразить одновременно, почто происходило из детыми Васильевых, равно не без; людьми в его заводе, равно на флэту со женой, а после со ней во больнице, да сравнить, наравне во сие но самое момент работали равно жили кое-кто семьи, вроде работала почтарь Наталья Сидоровна Петрушина равно трамвайщица Нюня Алексеевна Петрова, равно на правах работали во своих разбитых цехах кировцы, краснозаревцы…

В разных частях огромного города боролись, страдали, одолевали сии страдания да безграмотный одолевали их, равным образом однако на одни равно те а дни, да весь сие сливалось на единую картину да безвыгодный сливалось, благодаря чего что-нибудь каждая счастье имела свою особую историю, неповторимые подробности, равно воспоминания сохраняла их также по-разному.

Хотелось уполномочить эту множественность жизни, невыгодный возвращаясь любой раз в год по обещанию назад. Хотя бы так: «А во сие время». Или: «А на настоящий но час»… Но совершенно одинаково требуется возвращаться. Возвращаться но как видим повторяться. И нам порядочно придется повторяться. Речь изволь что касается книга но — да весь а в рассуждении другом. Потому аюшки? кажинный описание таит на себя новый, пускай бы бы мелкотравчатый излучина жизни. Потому сколько бесчисленные сии повторы во рассказах людей никак не были повторами. Они открывали новые равным образом новые обстоятельства, казалось бы, будет известного. Они подтверждали равным образом вели вглубь, придавали тем но событиям всеобщность, закономерность, объемность.

Вот притча Никандра Ивановича Васильева:

«— Мне неотложно шестьдесят единодержавно год, значит, на войну ми было двадцать шесть. В армии ваш покорнейший слуга далеко не служил, благодаря тому что что-нибудь меня вмиг взяли нате броню. Когда брань началась, автор был старшим мастером: у меня было близ восьмидесяти лицо ребят равным образом мужиков. И конечно, враз а совершенно — мы непосредственно призывал двигаться оборонить родину, — до этого времени ребята, конечно, идемте во армию. А меня за единый вздох следовать рукав: «Ты что? (Я был, конечно, комсомолец.) Не лишь только в фронте противоборствовать надо. Надо в этом месте воевать, разряд потребно готовить, военизация делать». Короче говоря, получилось, почто ото меня ушли элита люди, квалифицированные, а ми дали, конечно, женщин.

— И ремесленников?

— Ремесленников о ту пору всего ничего было. Были, да они были таково слабые с голодухи… Два-три человека их у меня было. А во основном, конечно, женщины. Женщин забирали изо столовых, отовсюду… Вы понимаете, что такое? такое мастер? На заводе, во цеху? Ему нужно исполнять миссия равно корпеть не без; людьми. А люди, понимаете, голодные, холодные. Я вишь неграмотный забуду, автор сих строк выполняли ёбаный заказ. Уже «катюша» пошла, а нам дали задание: наша сестра снаряды точили, женское сословие получи операциях. Как в ту же минуту помню, число семь операций (меня инда наградили орденом Красной Звезды), равно сверху всех — женщины. Вначале ажно плакали, а затем освоили. Холодина — пробел двадцать неуд — двадцать пяточек градусов во цеху. А нам дали такие трубы длинные, со «Большевика» привезли. Диаметр миллиметров сто восемьдесят — двести, забрало толщиной миллиметров двадцать. Сталь такая вязкая (специально интересах вооружения). Трубы метров восемь длиной, а нужно нарезать заготовки согласно восемьсот миллиметров. И кромсать получи строгальных станках, возьми больших. А делается сие куда долго, отчего аюшки? нужно поливать, а содовая замерзает получай ходу. Стружка безвыгодный вылетает. Резец ломается. А резцы во ведь период идеже твоя милость возьмешь? Кузница тама была о ту пору — три-четыре молотка. Я потом, значит, мужиков своих взял, которые были сильнее либо — либо не в такого склада степени синь порох равно самочки резцы ковали. К чему автор этих строк сие говорю? А для тому, зачем настоящий холод, зазимье нам со трубами помог. И сверху «Большевике» также мучились от этой резкой, самая беременная была операция. (Я самостоятельно токарем на прошлом был, поперед мастерства. Я стал мастером во тридцатник восьмом году.) Мы стали действовать так. Начинаешь надрезать, к примеру миллиметров чирик надрежешь, следом сверток по мнению кольцу — все, готово, трубка обламывается. Потому аюшки? симпатия хрупкая в морозе. Короче говоря, ты да я удивили всех.

— И ровно?

— Ровно, во вкусе ножом. Короче говоря, всё-таки сие шло накануне тех пор, все еще основные люд у меня невыгодный умерли. Вот помню такого склада случай. У меня предварительно войны был единодержавно шлифовщик, единственный! Это таковой мужичишко был! Ну, отличный выше- самодержавный мужик. Выпивал, закладывал, конечно. Ну, сие никак не важно. Вы поймите, равно как дьявол работал! И его столько хвалили бери заводе! Ну, на каждом шагу плакаты, ну, герой, понимаете? Я его поддерживал по-всякому. У меня были моряки, да равным образом они голодали. Кое-что нам давали, а ты да я всегда ему совали. И гляди сей мужичишко приходит ко ми да говорит: «Знаешь, Васильевич (он этак меня звал), автор этих строк умру сейчас». Я говорю: «Да твоя милость что! Ты сам за себе шлифовщик, твоя милость что?!» — «Умру!» И возлюбленный ушел с кабинета. Что вас думаете? Приходит ко ми девушка минут помощью двадцать равным образом говорит: «Умер!» Жил симпатия грубо бери Васильевском острове, подвигаться было далеко. У нас бюро была у механика, моя особа ее утеплил, но, конечно, после этого особого тепла невыгодный было. Он затем спал. Семья? У него супруга умерла, двоих парней на армию взяли, гляди некто единовластно остался. Этот смертный по правилам знал, ась? спирт после небольшую толику минут умрет. И некто до самого самой смерти тянул, понимаете?»

То ли сие сторона гибели с дистрофии, с голода, так ли обострившееся смак смерти, которой приближенно бездна было крутом, а само из себя разумеется было во ведь время, что-нибудь многие правильно ощущали мгновение ее приближения. Как якобы слышали ее подход, видели ее.

«— К чему пишущий эти строки сие говорю? Люди во таких тяжелых условиях работали, равно истинно безотказно. До войны были указания: из-за двадцать минут опоздания — увольнение, попозже судить. Чуть ли малограмотный с головы обеденный антракт собирали людей: имярек прогулял! А вишь на тяжелое времена блокады безграмотный было случая, ради человек, что до этих пор может двигаться, дабы спирт безвыгодный работал. Не было таких.

— Так что, в то время отнюдь не нужно было приказов?

— Никаких приказов! И ваш покорнейший слуга далеко не забуду никогда. Я вижу, сколько раса валится через голода, а более через холода. Я решил «буржуйку» сделать. Был у нас подобный пунцовый уголок, равным образом на нем пишущий эти строки есть вкупе не без; работягами «буржуйку». И решили: полчасика заниматься — цифра минут обогрев. И моя особа далее пришел для такому заключению, почто они у меня из-за сии получас дают больше, нежели вслед двоечка часа… Назначили нового директора. Он на шинели начал ходить. Я да безграмотный знал, зачем некто директор. Он перед сего в один из дней был у меня. Ничего безвыгодный сказал. А попозже приходит равно говорит: «Где твои люди?» Я говорю: «Греются». — «Фронт требует оружия, задания приходится выполнять, а здесь у тебя человечество сидят!» Я говорю: «Не сидят, а обогреваются. Они пуще в дальнейшем сделают». В общем, словом говоря, нахлобучка держи меня наложил. Пришел курьер, принес ми выговор. А помощью двум недели, эпизодически симпатия паче познакомился, пришел извинился передо мной равно издал приказ: хоть где «буржуйки» сделать! Вот так… В силу того ась? моя хомут жадюга рядом, я, понимаете ли, во неделю раза два-три на флэту бывал. Тут души пробежать, минут пять. У меня двум дочки были да жена. Мы жили тут, во доме сорок. И одна дочка умерла. Я ее самолично схоронил. Потом супружница свалилась. Ее положили отнюдь не во стационар, а во госпиталь. Вот у меня одна дочка умерла, а вторая одна дома. А ей три, четвертый годик. Так мы что? Натоплю плиту (мы безграмотный во комнате жили, а получи и распишись кухне). Я дочку нате плиту, тряпками накрою, а непосредственно получи завод. Потом прихожу. Бурдой накормлю, с тем возлюбленная безвыгодный умерла. Так да бегал. Прибегу, накормлю ее, переодену, понимаете? И убежал. А симпатия снова одна! Я думал, который возлюбленная озвереет. Я видоизмененный крат прихожу, открываю дверь, а возлюбленная имеет смысл — стопка девчуга одна во квартире. Ведь постоянно дальше умерли.

— А какая доза работников умерла?

— Большая. Хорошие, квалифицированные семя были. Ну, сколько а сделаешь?! Если взять, допустим, ноябрь — декабрь сороковушка первого года, не в подобный мере нежели половина, вышел — одна третья часть осталась. Если жениться мешок второстепенный год, таково моя персона торчмя вас могу сказать: во целом до заводу грубо тысячи полторы-две осталось изо восьми.

— И возьми сторона ушли многие?

— Да, получай круг многие ушли, ужас многие».

На луг ушедших бери сфера становились подростки равно женщины. Так некогда держи всех предприятиях. Город, кто остановил у своих стен фашистские армии равным образом устоял хуй штурмом, продолжал уснащать своих защитников оружием. Даже бери Большую землю попадала его продукт во самые трудные для того Москвы месяцы. Сейчас видимое дело непонятным, в духе могли ослабевшие через голода детские шуршалки поднимать, фиксировать на станки тяжелые заготовки.

«Привязывались для станкам… Чтобы на беннер малограмотный упасть. Не несложно боялись упасть, а во уставка дабы никак не упасть, безграмотный искалечиться, — вспоминает Михайла Петрович Пелевин, некоторый пятнадцатилетним мальчиком работал сверху заводе имени Кулакова. — Нас, мальчишек, использовали получи и распишись подсобных работах. Берегли металл, равным образом препоручить его когда-никогда нам, бывшим ученикам-ремесленникам, было невыгодный денно и нощно возможно. В те существование замужество исключался. И конечно, когда-никогда сверху момент кое-кого с нас равно ставили из-за станок, главной нашей заповедью становилось — безграмотный спеши!»

Нечего хоронить да того, который сверху предприятие такого склада мальчишка тянулся с последних сил до этих пор равно потому, что такое? немного погодя позволительно было на заводской столовой для единолично крупяной талончик во 02,5 грамма извлечь зараз три тарелки горячего дрожжевого супа равным образом бутылку соевого молока. Это молочишко еле початие появляться. Его изобрели тут, на блокадном городе.

Была у нас совещание не без; Ольгой Николаевной Мельниковой-Писаренко. Ее военная (да равно послевоенная) судьбина связана была со знаменитой «Дорогой жизни» путем Ладогу (об этом довольно ниже). Но было на ее рассказе да такое чисто отступление:

«— Я никогда в жизни далеко не забуду, аюшки? видела получи и распишись Кировском заводе. Я нечаянно попала туда. Как однажды да мы вместе с тобой от того места возили дрова. Там бессчётно деревянных домов было. Это про госпиталей везли. И нечаянно аз многогрешный тама забежала. Смотрю — подростки, мальчики согласно двенадцать-тринадцать лет, девочки за четырнадцать парение стоят у станков равно работают. Они заменили своих отцов alias своих старших братьев. Этим подросткам подставляли скамейки либо ящики, на того с тем они могли работать. Рассказывали, ась? одна девочка, работая в станке, покамест играла во куклы… Это неправда! Это возлюбленная брала куклу, шагая бери работу. Она должна была выманивать не без; лицом какую-нибудь, знаете, дорогую вещь, так поглощать про нее дорогую. Она куклу брала из собой, благодаря этому сколько считала, ее такого склада ценной вещью.

— Это оттого, зачем помещение могут разбомбить?

— Да. Она неграмотный играла, а сие попросту ее личная вещь. О кой игре на куклы не возбраняется говорить, в отдельных случаях возлюбленная недоедала, недопивала, нет-нет да и знала, что-то нужно доскональность сделать. Она куклу брала, в надежде сохранить; дворец может разрушиться, а буква ее дорогая штука сохранится.

— А какое количество сим девочкам было лет?

— По тринадцать-четырнадцать… Другой присест бежишь куда-нибудь, смотришь: игра стоит свеч подросток. Говоришь: «Что твоя милость стоишь? Давай выходи, сейчас всё, обстреливание кончился». Подойдешь для нему, а некто мертвый! Он, конечно, через голода умирал. И вона стоя, прислонясь ко стене, умирали!»

Рассказывает Петруша Ефимович Зеньков, присутствовавший ремесленник Кировского завода:

«— Я двадцать пятерка дней пролежал на больнице, на стационаре… Потом поправился. Пришел во цех. Начальником был Ивасик Иванович Плотников. Он теперь жив-здоров. Плотников да говорит мне: «Зеньков, расчищай у цеха снег. Надо приниматься работать». А от кем работать? Вот у меня сам в соответствии с себе был механик Маникин, а другие безвыездно женщины. И девочки были по мнению шестнадцать-семнадцать лет, слабые были, пестрый народ. Никто ни ложки невыгодный умеет. Сам моя особа равно мастер, равно настройщик, да рабочий, зачем угодно! Сверло заточу, штихель заточу, стамеска установлю, пущу станок. А Нарышкина была у меня, что-то около возлюбленная посмотрит держи меня да плачет, — неизвестно почему возлюбленная меня боялась, самовластно малограмотный знаю почему, равно станка боялась, равно меня.

— Это д`евонька была?

— Женщина! Пожилая. У нее хозяин бэу большевик, до этих пор со дореволюции. На «Жданова» работал. Ну, моя особа стал комплектовать народ. Стал сих людей обучать. Интересно — сварка. Сам ваш покорный слуга в жизнь не сварщиком безграмотный был. А нужно опоки делать. Это по мнению нынешним временам преступление, хотя моя особа делал опоки алюминиевые, так чтобы женщинам больным поднимать, зарабатывать мины было легче. Вот делал алюминиевые опоки, равным образом тама три мины ставили. И одна аспект по сию пору где-то приваривалась. Жалко но — одна выражение невыгодный выходит, симпатия приваривается, свадьба получается. Вот думал-думал, почто сделать. Придумал: пятимиллиметровую шайбу есть отсюдова, а после этого контргайку в середке затягивал… Получилось у меня. Начальник говорит: «Ну равным образом молодчина но ты!» Стало выскакивать три мины — во!!! Ну да делал аз многогрешный сии алюминиевые опоки. И втулочки заливали там, равным образом всё не без; этими бабками. Ну, однако самочки обрабатывали. На карусельном станке обрабатывали. Нашел карусельный стойло заброшенный. Установил. Думаю, хозяйственно сие будет, важнецки будет. Мины-то нужны. И ДОТ ес — тама прятались, рано или поздно богатырский обстрел.

Однажды подобный бомбардировка был! А у меня была хохлушка Кормилицина. У нее половина для Кировском работал. Ушел возьми сторона равным образом погиб. Ну вот, обстрел, а моя особа затем рядом строгального ковыряюсь. Я говорю Кормилициной: «Сходи-ка послушай, идеже снаряды ложатся?» Она пошла. Идет. «Хозяин! За фасонкой!» Только возлюбленная сказала — в качестве кого ахнет у меня надо головой снаряд! Меня контузило. Я ни ложки малограмотный помню. Я эту Кормилицину, в свой черед раненую, веду вследствие круглый мастерская да никак не чувствую, который у меня куверта на руках. А от случая к случаю подошел, зацепился вслед опоки, опомнился — смертный во руках. Пришел. Кровь тогда у меня течет, неужто — смерть! Значит, нужно, наверно, было живому остаться: у меня проход был, двери двойные. Я во этом тамбуре повалился да думаю: после этого поуже смерть! Кусак стоял у меня наравне крат накануне дверью. И на сие промежуток времени наравне ахнет ядро соответственно этому кусаку! Если бы ваш покорный слуга шаганул пара шага — ми бы смерть! А попозже мы поуже минуя памяти летел, снаряды — жжи-жжи! Я прилетел на подвал, на медпункт. Пришла жена. Брат прибежал. Плачут. Я говорю: «Чего плакать? Жив-здоров». — «В больницу!» — «Никуда никак не пойду. Работать некому. Работать а надо. Кто хорош уделывать всегда это? В больницу автор этих строк отнюдь не пойду». После стал бош этак бить! Вотан в один из дней автор этих строк вышел, смотрю — самолеты. Считаю — семь, восемь. Ну, думаю, наши летят! Как дьявол после этого стал бомбить! Боже мой! Вот что-то около стою, равно земной шар подо мной ходуном. Все дрожит. Он бездна тут побил у нас. Цех сам положил, слово в слово положил!.. Потом — бомбарда стояла у нас. Громадная труба. Как стал смертным боем сообразно этой трубе! А у нас что крата печки тут.

— Это на каком цехе?

— В медно-чугунолитейном. В эту трубу попал равным образом пробил. Несколько пробоин сделал. Валить ее надо, если может упасть, нас убить. А моя мастерские вблизи — средь столовой да меднолитейным, меня в свою очередь эвакуировали от народом. И положили эту трубу, симпатия что струнка упала. Перестал долбить за этой трубе. У нас померло больше, нежели бери фрунт ушло наших кировцев. Вот мы неграмотный знаю, во вкусе аз многогрешный остался живой! Голодали здорово. Но моя персона пил соевое молочко равным образом ел шроты. У нас миздрюшка никак не пил соевое молоко, а автор этих строк пил. Я воду никак не пил. Пил соевое ацидофилин да шроты ел… Потом стали выбрасывать нам рационы — пятьсот граммов хлеба. И следом давали рационы равным образом получи и распишись рабочих, равным образом нате нас. Водку давали. Пиво давали — по мнению талончикам нам наравне рабочим. И туточки итак расположение безвыездно лучше».

Вака Степановна Мороз, которая во вкусе в один из дней была одной изо тех девочек четырнадцатилетних, аюшки? должны были получи заводах, на мастерских сменять безвыгодный прямо-таки мужчин, а квалифицированных мужчин-рабочих, сие но помнит «со своего места»:

«Смерть матери получай меня подействовала угнетающе. Я никак не могла не насчет частностей на хазе находиться. Я порядком дней провела у соседей, а после меня отвели получай здание после этого а у нас, получай Петроградской стороне. Я устроилась нате заводе да перешла получи казарменное положение. Завод стал оборонным. До войны выпускал кассовые автоматы не в таком случае — не то несколько вроде. Теперь, во блокаду, возлюбленный стал оборонным заводом. Оборудование вывезли на Свердловск, же малость оставалось. Ну, ваш покорный слуга пришла, нисколько никак не зная. Стала ученицей токаря, приблизительно вроде полагается было ахти аллегро хоть сколько-нибудь осваивать. Я делала такие маленькие эксцентрики. Это когда-никогда агерит приваривается ко снаряду, маленькие эксцентрики получай эту заточенную часть. Работа была согласно микрометру, архи хлопотливая да точная работа. У меня неграмотный было сменщицы, равно автор этих строк одна по-над этими эксцентриками работала…»

* * *

А до оный поры была производство — есть трупы, увозить ко траншеям, оберегать городище через эпидемий. Работа повседневная, постоянная, ажно «привычная» уже. И безвыездно эквивалентно страшная ради человека.

В блокадной памяти симпатия «записана» на равных условиях из другими работами равным образом делами ленинградцев. Но рано или поздно сия «запись» престижно теперича — никак не всего только слушающему, читающему, хотя равно рассказывающему, пишущему, помнящему это, такое — безвыгодный в соответствии с себе…

А тем далеко не менее ее, эту работу, делать нечего было выполнять. Притом сплошь и рядом — женщинам, женскими руками.

«Я боялась покойников, а пришлось нагружать сии трупы. Прямо возьми механизмы от трупами садились, сверху, да везли. И злоба было равно как бы выключено. Почему? Потому зачем наша сестра знали, ась? днесь аз многогрешный везу их, а грядущее меня повезут, может быть.

Но один человек как-никак останется жив. Мы ультимативно верили, аюшки? починок ни из-за сколько немцам безграмотный взять» (Арсеньева А. М.).

Сердце «выключалось» — такое отнюдь не придумаешь, такое нужно испытать, на правах испытала Анюра Алексеевна Петрова (Бассейная, д. 04).

«— Потом пока что была такая работа. Возили во 0942 году покойников, которые были последними на голодную зиму. Нас послали нате Марата улицу — мое отгораживание МПВО. Приезжаем получи трамвае. Брали во разных районах равно местах. И различные народище были. В Кировском районе, после этого вяще мужчин, крупные да после животы большие, а рано или поздно несем носилки, так во сих покойниках переливается вода, наравне что-то во бочке. В Невском районе значительная — ребятня равно старики. Нам сказали — минус документов малограмотный захватывать трупы. Вот в соответствии с этому поводу был у нас ёбаный случай. День был воскресенье. Мы брали трупы на больнице Бехтерева. Там был исключительно сторож. И вишь автор сказала своим подчиненным ухватить во покойницкой столько человек, почем было документов. Пока моя особа со сторожем оформляла бумаги, мои сейчас успели погрузить трупы. И тогда стражник стал ругаться, зафигом неграмотный тех взяли, требовать, с намерением инверсно сгрузили. К этим, мол, снова родные придут…

Девочки отказались сгружать, позднее настоящий стражник непосредственно залез на комби машины. За покойника, вследствие плечо да вспять во покойницкую. Трупы отнюдь не были застывшие, они гнулись на любом направлении, да гляди таким образом смотритель забрал своих покойников. Нам а пришлось самим лишать тех, в чем дело? черные. Ругался судья сверху меня: неграмотный дотрагивайся давно трупов, а ведь далеко не посажу во кабину!»

Она рассказывала безо брезгливости, сие была работа, звезда опора получи А. А. Петрову, равным образом нуль здесь отнюдь не поделаешь, кому-то все же необходимо было… Вы просили загнать совершенно наравне было, пожалуйста, чисто беспричинно в свой черед было. И нам в свой черед делать нечего текстануть об этом неграмотный стыдясь, неграмотный жеманничая, отвергая безвыездно упреки во натурализме, антиэстетичности, рассказать, с тем дать должное всем, кто, сиречь Анне Алексеевне, делал эту тяжкую работу.

Какие сложные функции обретали, казалось бы, самые незаметные, небось самые простые профессии, какую значение равно решительность они получили! Например, почтальон. Уже упомянутая нами Наталья Сидоровна Петрушина (Большой проспект, д. 01/9) равным образом без дальних слов снова жуть подвижная женщина, вопреки получай годы (она 0914 годы рождения). Так равным образом представляешь ее, со тяжелой сумкой, а во блокаду ридикюль каста казалась слабо тяжелее, равно жильё ото на хазе стоял дальше, равным образом лестницы были круче. Тогда во всяком случае носили переписка по прямой во квартиру, во каждую квартиру, так точно сызнова собственнолично адресату старались вручить.

«— Конечно, ваш покорнейший слуга да сама-то была еле-еле. Когда война началась, ты да я жили на Новой Деревне, дальше было общежитие. Бомбили биржа — вслед за тем какие-то объекты были, — да наше общежитие, конечно, разбомбили. Ну, нас перевели сюда, в Большой проспект, лачуга число один. Мы тут, значит, жили. Нас было шестьдесят человек. А автор этих строк работала во сто двадцать девятом почтовом отделении. Это Каменный остров. Ну, часть у нас уехал, а большинство, конечно, умерло с голода. Муж у меня в заводе погиб с артобстрела. Пошел тама равно безвыгодный вернулся. Дети в сезон войны равно как умерли, двое. Начался дельный голод: еще нате карточки я синь порох далеко не получали примерно от половины декабря.

— Вы продолжали работать?

— Работать ваш покорнейший слуга продолжала. Я что разок обслуживала улицу Академика Павлова, а затем Институт экспериментальной медицины равным образом вакцин-сывороток. Когда моя персона тама приходила, сие поуже если голодьба начался, ми рабочая сила медицинские объяснили: «Ни на коем случае, соотечественник почтальон, как бы бы ваша сестра ни чувствовали плохо себя, невыгодный ложитесь равным образом старайтесь работать».

— Это вы ученые сказали?

— Да, равно как однова дальше был знаток Гуревич (ему было бесчисленно корреспонденции), некто ми сказал: «Я, говорит, эвакуируюсь, ибо аюшки? меня заставляют. Но ваш покорный слуга вы объясню: ваша сестра вовек неграмотный ложитесь. И никак не падайте духом. Сколько можете, столько да ходите». Ну вот, мы сии наставки равно через многих других слыхала да безвыгодный падала духом! Корреспонденцию, временно возили нам, мы, значит, разносили, сие в эту пору морозов больших никак не было. А позже ранее невыгодный итак у нас машин. Нам приходилось, значит, гляди что-то около делать: на четыре-пять часов два-три человека самочки ехали вместе с санками бери почтамт. Там корреспонденции остальной раз в год по обещанию неделю отнюдь не бывало, две, а дальше симпатия все прорывается. Тогда да мы от тобой ее забирали во мешки равно везли. Но везли как? Друг друга подталкивали равно на прохождение дня привозили. В отделениях приблизительно отнюдь не топили, хотя нас, правда, пускали на ЖАКТ. В ЖАКТе были дежурные, со временем топили (как в один из дней во доме семьдесят мелочь семьдесят пять).

— Вы помните, как бы ходили на дома?

— Мы корреспонденцию разбирали во движение дня, благодаря тому что в чем дело? шло писем по части двадцать на квартиру. Это полагается было разобрать. Вы себя представляете, мешки какие?! А разбирать? Рукам холодно, хотя бы да топили. Вотан разбирает, единолично несет. А лестницы эти! Несешь приближённо часа два, благодаря этому ась? приходишь — темно. На лестницах темно, скользко, отходы, который мог, семо выливали, оттого что-нибудь туалеты невыгодный работали (воды никак не было), человеки однако возьми лестницу! Другой крата идешь, упадешь равно инверсно скатишься, благодаря этому аюшки? скользко, особенно малопонятно когда. Ну, приходишь во квартиру: комнаты открыты, квартиры малограмотный запирались, темно, спотыкаешься. Другой единовременно придешь — душа лежит. Думаешь — мертвый! Потрясешь его немножко: вас письмо! Человек, когда во сознании, приближенно он, конечно, начинает шевелиться. А другому безразлично, записка иначе говоря что. Ну, начинаешь двигать его. Если просит — прочтешь. Иногда ажно такое сведения читаешь, что-нибудь имярек минус водить пропал либо раненый, отправлен на госпиталь, — отнюдь не плачут. «Ну, говорят, хорошо». А второй разок придешь — засранец сделано погибший лежит держи кровати… Идешь объединение улице, конечно, людей примерно неграмотный видишь. А разве соглашаться человек, так его никак не узнаешь: сие ребенок, иначе говоря старуха, другими словами девушка, либо кто?! В таком однако были состоянии.

Было у меня двум таких случая. Отец ждал переписка через сына. Пошел на столовую следовать питанием. Ну а приток какое там? Вода истинно двум крупинки! И так малограмотный во всякое время давали. Постоишь на очереди равно уйдешь, благодаря тому что сколько никак не хватало равно этого. Я пришла, а возлюбленный сидит держи лестнице. Я назвала его (забыла олигодон имя-отчество), говорю: «Вам письмо!» Он говорит: «Прочтите, пожалуйста». Я прочла. Сын пишет, сколько бои тяжелые, контрнаступление вроде единожды было, — да все. Он взял сие письмо, поблагодарил. Потом говорит: «Знаете что? Помогите ми встать». Представляете себя — встать! Мужчина! Ну, правда, некто незавидный был. Я качала повышать — равным образом самочки уселась получи и распишись лестнице. И нам было далеко не встать, ни тому, ни другому. Вот подобный ужас! Тут, правда, шел до сейте поры второй мужчина, видать, больше сильный. И гляди наша сестра побратим вслед друга этак да поднялись. Ну, уходи некто полегоньку домой. Потом пока что такого типа случай: весточка как и до дороге вручила одному мужчине (большинство эдак вот) для улице Академика Павлова. Так некто сие письмишко инда никак не прочитал. Был обстрел, равным образом волной его на правах отбросит. И некто ударился об дом. Тут как бы однажды рабочие Дома пионеров, дворники были. Они его да подобрали. Так ась? куверта аж послание безграмотный успел прочитать.

— А благодаря чего вам просили дешифрировать письма? Такие слабые были?

— Слабые, конечно. Уже неграмотный может душа инда рукой шевелить. Вот как бы оный мужчина, ась? сверху лестнице сидел, сеточку держал на руке. Он сел равным образом сейчас неграмотный был в силах встать. У него грабли закоченели уже. А потому что единица далеко не шевелится, из ним уж все.

— А ваши детишки на хазе были, нет-нет да и вам ходили?

— Нет. У меня вар умер во начале войны. А дочка умерла во конце ноября. Мы по сию пору на укрытие ходили, симпатия простудилась, воспалением легких заболела да умерла. А тот, маленький, на яслях был, равно его хотели вывозить вместе с яслями, хотя некто простыл да так но самое умер ото простуды. Так что-нибудь ребята у меня умерли что другой почти не во сам год, равно спутник жизни погиб в заводе ото артобстрела… Было так, который смотри видишь, душа сидит безо сил, а твоя милость ему помочь безвыгодный можешь — отнюдь не можешь, вследствие этого который ему дашь руку равным образом самочки садишься. И невыгодный можешь подняться. Не было ни страха, ничего. Ходили, конечно, единолично в один из дней во день, корреспонденцию носили. Кое-как забираешься, а уже не без; лестницы считайте что-нибудь на правах держи санках едешь, лед, вслед за парапет держишься… Приходишь — квартиры всецело пустые, людей нету: либо — либо получи и распишись казарменном, иначе у родственников — съезжались тут-то во одно место. У меня умножение сто полтина один. Сейчас нет слов ми полустолетие двоечка килограмма, а ваша милость представляете, тут-то было тридцатка полдюжины килограммов? Потом, когда-когда еще пришла весна-красна (ранняя, правда, весна), почесали однова получи и распишись Каменный остров. Там несть деревьев. Подходишь для дереву молодому, маленькие листочки деньги рвешь равным образом торчмя ешь. Потом во сумку наберешь. Когда корреспонденцию разнесешь, наберешь сих листьев, нарвешь крапивы, лебеды. Приходишь, сомнешь мокрые — равно получи и распишись «буржуйку»! Напечешь да ешь! Вставала моя персона во пятью часов, в надежде брать близкие двести полтинник граммов хлеба.

А видоизмененный разок стоишь во очереди, равным образом кто-нибудь посильней, в эту пору тебе пища вешают, назади схватил, — во рот, равно все.

— У вы были такие случаи?

— Были порядочно раз, — больше влиятельный человек, особенно старик сиречь девица больше сильная (каждый ей казался сильным!). Стоят. Ведь никак не думаешь, сколько симпатия хочет схватить. И возлюбленная вместе с карточкой. Но такая алчба да безразличность, ась? исключительно для того себя. Хлеб был во вкусе гумбо не в таком случае — не то во вкусе земля. Такой кусочек — 050 — его во зевало махом положишь. Продавец ни плошки безвыгодный может сделать. Подошел куверта — костяк что-то приёмом — во рот. Ничего безвыгодный сделаешь! Потом аз многогрешный сделано научилась, — стоишь да при случае вешают, вона так! (Складывает пакши шалашиком.)

— Как надо огоньком?

— Да».

Это почтальон. А видишь другая профиль — печатник. И возлюбленная получила непредвиденную значительность, даже если побольше того…

Евгеньюшка Александрович Тренке (набережная Мартынова, 02) работал на типографии имени Володарского во цеху, тот или иной печатал карточки.

Цехом этим, разумеется, интересовались разного рода жулики равным образом фашистская агентура. Старались привести в расстройство работу цеха, выведать, какие карточки выпускаются возьми нижеупомянутый месяц. Менялся равным образом краски карточек, да размеры их:

«…В конце месяца нам давали указание: окраска такой-то, расписание такая-то, размер такой-то. Мы вслед за каких-нибудь полдюжины дней, работая, конечно, круглые сутки, неграмотный уходя, должны были их отпечатать… Это вроде деньги… Счет был строжайший. Бумага была специальная. Были карточные состав получи произвольный район. Они должны были у нас после день-два во хмелю сии карточки, сообразно счету, строго. На присоединение карточек населению давали банан дня. Все сие делалось, дай тебе неграмотный успели наготовить фальшивые карточки».

Как а самочки они обеспечивались, те, кто такой изготавливал карточки на Ленинграда? Да никак, получай общих основаниях. Голодали. И самоуправно Тренке голодал, равным образом его семья. Сын его пятнадцатилетний, а из-за ним равным образом жинка Евгеньюшка Александровича умерли во начале 0942 года.

Люди работали, равным образом вещь их была необходима. Правда, сплошь и рядом складность ее из судьбами войны, города, других людей угадывалась смутно.

Но была работа, через которой всегда зависело, были около пирушка работе люди, которые сознавали, видели, с того, сделают они тож никак не сделают, сумеют поперек во всем трудностям другими словами малограмотный сумеют, с них из рук в руки зависит, умрут уже тысячи да тысячи сегодня-завтра сиречь но продержатся…

Это пекари, рабочие хлебозаводов.

В квартиру Николая Антоновича Лободы (Новосибирская, д. 0) наш брат попали для обеду. Руся Николаевна, хозяйка, согласилась от нами, зачем сначала работа, а магарыч дозволяется да потом, равно охотно, инда обрадованно рассказывала по части блокаде, относительно себе, насчёт школьных своих годах. Муж ее угрюмо, равно как нам показалось, отмалчивался. «Ну, с сего человека бесчисленно далеко не вытянешь», — профессионально прикидывали мы. Так, кажется, равным образом ушли бы, далеко не попадись нам получи и распишись штифты во ворохе семейных документов бабушка газета, во которой сообщалось для действие Лободы Н. А., каковой отремонтировал горячую печь, да по причине этому минихлебозавод пелена ко утру передать продукцию. Дать зерно Ленинграду.

Тут Николаша Антонович впервой улыбнулся, покаянно так, равно стал, дай тебе отвлечь подчеркнуть что с своей особы, усаживать нас из-за обеденный стол…

Рассказ его «нам во всяком случае положить для бумагу удалось. Миколай Антонович за службе моряк, механик.

…«— Это был главный месяцок войны. Ну что-то же? Пришел автор этих строк нате завод. Никого нет: директора нет, главного энергосистема нет. Главный слесар Михайлов (теперь симпатия уж сверху пенсии) был вслед за месяцок по войны взят возьми сбор, да функция главного механика исполнял я. Пекли ты да я выпуклый хлеб. Проходит месяц. Это еще на сентябре. Муки нет. Говорят: приходится перешагивать получи и распишись формовой хлеб, а никак не ведь запирать завод.

— А вследствие чего формовой хлеб?

— Разница в кругу формовым равно круглым во припеке. Больше солнопек во формовом. В форму вам можете доцедить воды либо — либо что такое? хотите, а во непроходимый — возлюбленный держи перед кладется — невыгодный можете, благодаря тому что что такое? однако расплывется… Был у нас властитель управления Смирнов. И был в таком разе (его поуже нет) директором Мочаловский. Вот вызывают они меня да говорят: «Вот что, поедем на горисполком». — «Ну ась? ж, поедем». Приезжаем. Попков равным образом Кузнецов говорят: «Товарищи! Надо хлеб, всего только безграмотный круглый, а формовой равным образом не без; добавками». (Целлюлозу добавляли.)—«Но да мы не без; тобой выпускаем круглые хлеба». — «А сколечко потребуется времени к того, дай тебе ваша милость переделали? Вот даем вы двадцать дней — прикиньте да доложите!» Приехали да мы со тобой обратно. Я, значит, прикинул. Нет материалов, далеко не с а делать. Я говорю: этак равным образом так, ми следует полосу двести миллиметров все в одинаковой степени кто толщины, дай тебе люльки выкинуть, а склад снабдить объединение тринадцать стукко — чертова двенадцать (так да объединение сейте число называется). Вот, значит, моя особа написал, что-то ми приходится — равным образом эпоха да людей. Мне дали из «Вулкана» десяток человек, равным образом да мы вместе с тобой следовать семь дней переоборудовали. А материалы? На Каменном острове были какие-то склады. Мне дали пропуск. Я тама приехал получи и распишись машинах, нагрузил одну, нагрузил вторую. Приехал вместе с третьей. Приходят двум товарища во штатском: «Кто вас разрешил брать?» Я говорю: «У меня глотать бумажка». — «Это только лишь сердце России может разрешить». — «Я далеко не знаю, вишь у меня есть». Тут меня на машину равно повезли на «Большой дом». Там, видать, созвонились да говорят: «Извините! Вы на этом месте ни около чем. Высшая владычество дала указание». Вот я блюдо рым переделали. Когда выпускали коренной артос формовой, этак моя персона вас скажу — вона эдак во руку взять, сдавить, таково после супруг воды. И во такого — сто двадцать отлично граммов! И ничто сверх… Когда началась бомбежка, воды стало быть никак не хватать. Так наш брат построили сверху Малой Невке (это сделано на декабре) насосную станцию, протащили тама провода. А труб-то да Что ты да я сделали? Взяли шланги пожарные равным образом сии шланги протянули за труб. Тут холодрыга стал припекать: как бы два-три дня, круглым счетом шланги всегда промерзают. Что делали? Изоляцию накрутили получай них… А первое дело рано или поздно воду отключили, в таком случае пытались ходить ведрами от Невки бери седьмой этаж».

Вот так, вручную, воду таскали интересах целого хлебозавода. По лестнице правда получи седьмой этаж! А какое здоровье, силы у людей были, я еще знаем.

«Рядом был лесопильный предприятие Калинина. Энергии отнюдь не было. У нас имелась своя косушка блок-станция, же возлюбленная безграмотный обеспечивала. Так во получай территории лесопильного завода было огромное величина бревен (доски они делали) равно разных отходов. Они три месяца этими бревнами топили равным образом давали нам энергию. Сначала я построили насосную станцию возьми льду; затем уже, если остров стал выбрасывать воду, в таком случае оный заводишко Калинина нам давал электроэнергию. Мы протянули оттудова кабель, а машины-то ходят равным образом перерубили кабель. Машины покамест ничего, а танк, видать, прошел — гусеницами минреп разрезал. Тогда да мы от тобой вынуждены были взвеять провод нате двойка не без; половиной метра, в надежде на высоте возлюбленный был. И приближенно жили еще давно мая месяца. Стали нам выпускать больше стабильную электроэнергию от Волхова, а резать без ножа печи нечем было. Так вишь бери Каменном острове разбирали дома. Нам говорят: вона вас десяток домов. А после однако — мебель, одежда, все. Разбирали, естественно, днем: тот, кто именно работает во вечер, из ась? явствует во день, равно который на нокаут — изволь опять же во день.

Дала нам воинская доля двушник трактора «Сталинец». Так чисто бакштов несгибаемый пропустим от высшая точка (а затем целое на родине были деревянные, одноэтажные да двухэтажные) равным образом тросом раздергиваем. Воинская кусок нам дала три машины. На машинах возили сверху территорию хлебозавода дрова, чтобы того с тем резать равным образом пещь хлеб. И давали по мнению одному метру тому, кто такой разбирал в родных местах (квартиры жечь в свою очередь нечем было). Однажды поденщица прохлопала — равно забила печь. Я приближенно прикинул, зачем получай семь метров с того места, идеже спусковой аппарат ходит, дальше да садит формы. Отмерил да говорю: долбай! Вот продолбили, ради дозволительно было впутаться туда. А жар двести мешок градусов! Погасил печь, все! Сначала полил тама водой. Пар отлично наверх. Сбил температуру. Наверно, сейчас было к примеру сто шестьдесят — сто восемьдесят градусов. Обвязал голову, душегрейка намочил, валенки, ватные брюки, два рукавиц. Влез туда. За стержневой присест ваш покорный слуга таково равным образом невыгодный смог. И еще чувствую, что-то пишущий эти строки теряю соображение. Я тут-то вылез, минут червон посидел — равным образом следующий раз. Вот после другой единовременно выдернул все. Я говорю: «Ну, ныне закладывайте». И поехали! Стояли приближённо неподалёку двух со чем-то часов — равным образом пустили, так поглощать пишущий сии строки далеко не сорвали подвод хлебом. Меня следовать сие аппарат отметило: наградили ради эту работу орденом Трудового Красного Знамени…»



ЧТО МОЖНО БЫЛО СДЕЛАТЬ

Улицы, засыпанные снегом, заваленные обломками порушенных домов.

Снег ведь девственно, безграмотный по-городски белый, в таком случае всплошь посыпанный летучей копотью пожаров.

Город стал пешим. Расстояния обрели реальность. Они измерялись насильно своих ног. Не временем, как бы раньше, — трамвайным временем, автобусным, — а шагами. Иногда численностью шагов. От сего починок обрел новые очертания, независимые с транспортных маршрутов. Когда-то исключительно своя проспект равно ближние для ней имели протяженность, выхоженную ногами, вещественно ощутимую. В блокадную зиму попасть от Васильевского держи Петроградскую, не без; Выборгской для Невский, означало поход, равно готовились вроде ко походу.

Тропинки крутят в среде снежными сугробами, заледенелыми троллейбусами, тропинки ко домам, прорубям, ко магазинам, тропинки после Неву, сквозь площади, тропинки для райкомам, райсоветам. Тротуары завалены, люд ходят в середине мостовой. Окна повыбиты, заделаны фанерой, заткнуты подушками, матрацами, равным образом повсюду торчат трубы «буржуек».

На щитах, закрывающих с осколков витрины магазинов, объявления: «Продается гроб», «Делаю печки-времянки», «Меняю кубометр дров получи пшено»… Объявления пирушка поры — удивительные документы жизни. Они сохранились только что в редких, случайных фотографиях ну да на чьей-то памяти, да в таком случае никак не буквально. И блистает своим отсутствием дерьмовый внутренние резервы восстановить поразительные их тексты-свидетельства.

А ленинградские дворы, а ленинградские лестницы… А столовые, идеже двигались безмолвные очереди людей от кастрюльками, котелками.

Можно помимо конца управлять поражающие фантазия картины разрушения, голодного быта блокадников, картины города закоченелого, парализованного, обессиленного…

Куда тяжелее приглядеть вслед за во всем сим железные скрепы воли — энергичную, целеустремленную деятельность, которая поддерживала долгоденствие города на страшных условиях. Кому-то однако приходилось определять крохи электроэнергии, выбрасывать задания заводам, находить сырье. Нужно было есть трупы, хоронить, нужно было строить стационары, копить комсомольские бытовые отряды, собирать девушек во МПВО…

Ничего безграмотный делалось само соответственно себе. Те а печи-времянки: потребно было сорганизовать их выполнение силами местной промышленности, откопать про сего непоколебимый створка либо прокатать металл, а интересах сего выдвинуть бери главный план металлокомбинату электроэнергию… Открылись бани. Но в целях сего нужно было наградить топливо, а его нужно привезти… Все было проблемой примерно неразрешимой равным образом требовало заранее лишь огромных усилий организаторских. Уже на январе контора Ленинградского горкома потребовало через исполкомов: отогреть замерзшие водопроводные волокуша равным образом по мнению графику обначить давать воду во верхние этажи домов про промывки фановой канализации. Выделяли фотоген равно бензин, в надежде отогревать замерзшие трубы. В свою очередь, интересах сего потребно было поставить домохозяйства паяльными лампами. И на сие вникало совет Ленинградского горкома, благодаря этому что такое? во условиях блокады наготовить пятьсот паяльных ламп было серьезной проблемой. Постановления, решения тех месяцев, жесткие, категоричные, кажутся в отдельных случаях нереальными (а позднее да вконец выглядели непосильными), да тем безвыгодный в меньшей мере они выполнялись, равно выполнялись большей долею на срок, вне отговорок равным образом ссылок в обстоятельства. Без ссылок возьми обстрелы, получай смерти исполнителей, получи и распишись пожары, для лишение материалов. Причин хватало, решали отнюдь не сии причины, решала настоятельная нужда, реализация каждого пункта спасало жизни людей, спасало город. Работа райкомов равно райисполкомов проходила на условиях непривычных, хоть невероятных. Город был оный но — те но районы, те а кварталы, домохозяйства, те но учреждения, те но склады, те а мостовые, школы, магазины. Но слово шла сделано не, вроде прежде, по части нуждах района, касательно планах улучшения быта, насчёт ремонте — выговор шла что касается жизни равным образом смерти жителей.

Впервые получи закорки партийных равным образом советских работников легла такая тяжкая ответственность.

А возможностей у них становилось весь меньше. Не было транспорта, область забирал врачей, милиционеров, строителей — физиологически крепких мужчин, — согласен они равно самочки рвались получи передовую. Других забирала дистрофия. Голод малограмотный различал профессий — спирт косил литейщиков равным образом прокуроров, водопроводчиков равно композиторов. Число мест во стационарах было ограничено. Иногда самочки секретари райкомов распределяли сии спасительные места. Но до сим надлежит было пока что основать сии самые стационары. Наладить вслед за тем отопление, питание, уход.

А устройство эвакуации из ее бесчисленными сложностями доставки людей, погрузки, регистрации. Одних требуется было уговаривать, другим помогать, полагается было назначать очередность, комплектовать детей, соединять сопровождающих.

Каждому изо городских районов поденно приходилось трудиться множеством подобных проблем, посредь которых, оказывается, безвыгодный было мелких. Их невмоготу ни перечислить, ни воспроизвести во живых подробностях. То, в чем дело? нам посчастливилось собрать, — общем всего лишь отдельные факты, они капли безвыгодный дают полной картины, же показ об этой работе они дают. Сергиян Михайлович Гастеев был одним с тех районных руководителей, которые раскованно равным образом занимались по всем статьям этим. Он работал во Ленинском районе начальником жилищного управления, заместителем председателя райисполкома. Вот спирт рассказывает оборона деревянные дома, которые давали в уничтожение ради дров. Людей с того места требуется было переселить на на хазе своего района, а интересах сего выискать площадь, состряпать ордера, прописать.

«— …За два-три дня, помню, ми приходится было символически ли безвыгодный полста домов бери ликвидация экстренно разобрать госпиталям, детским садам да почто останется — столовым, баням, прачечным. Нужно без малейшего отлагательства было топливо, а топлива далеко не было никакого. Стульями топили. Я видел самоуправно — со временем бомбежки крышками с форхэнд да роялей топили… Войдешь во квартиру — нисколько нет, пусто, просиживать негде. Поэтому жуть строгое указание было горисполкома — загорелось ломать. «Даешь топливо!» Люди замерзали. Разбомбят дом, alias орудие разорвется — однако раскрыто, стекла выбиты, фанеры нет, застлать нечем — сыны Земли уходят во новый район. К родным, ко близким. Квартиры оставляют пустыми… Как орудие разорвется — стекла совершенно летят. Люди бегут, вследствие этого сколько буйный мороз. Куда — неизвестно. Потом их разыскивают. Мне приходилось рядом бомбежке поспешно переселять людей, которые остались живы… Вызываешь нескольких управдомов, ближних с разбомбленного дома, да спрашиваешь: «Какие у тебя комнаты, квартиры, свободны?» — равным образом махом согласно списку сейчас переселял. Тут контия отнюдь не перед ордеров было. Люди держи улице стоят, дрожат, неоткуда а греться. Это моя занятие была — бомбоубежища, газоубежища, квартиры, высылка равным образом у себя деревянные ломать. Мне давали, например, для того района недалеко Кировского завода сотню домов (Правая Тентелевка, Левая Тентелевка да другие), да мы надо был во короткие сроки переселить людей во особенный район.

— Как они перетаскивали домашние вещи?

— На салазках, конечно. А было уже намерение горисполкома на нос району обработать помещение-склад и, заблаговременно нежели под своей смоковницей ломать, собрать перечень вещей жильца, каковой отсутствует. И товары за описи возьми склад… И во сих складах заведующие должны были согласно углам расставлять мебель, шмотки такого-то дома, имярек квартиры… После сего всего дозволительно на дому разбирать».

Трудно представить, каким образом ухитрялись на тех условиях держаться эту хлопотную юридическую процедуру вот всех районах города.

В рассказе председателя Выборгского райсовета Санюша Яковлевича Тихонова повторяется та а история.

«На всех деревянных домах мелом вывели «ПС» — «подлежит сносу»… Многие неграмотный хотели уезжать, особенно те, кто такой имел около в домашних условиях лохмоток земли. Были такие моменты: помещение ломают, а бабусенька сидит, безграмотный уходит: «Я тама безвыгодный поеду». Люди ей доказывают: «Все в равной степени нужно. Сама погибнешь здесь кроме топлива, равным образом народ погибнут»… А некоторых людей, которые переезжали, позже разбомбило, равным образом им приходилось переселяться до сей времени раз.

Была да другая пузатая задача. Вот, например, был эдакий Дом специалистов. Мы там, как бы да всюду, проводили инвентаризацию имущества всех эвакуированных. Сами инвентаризировали имущество, которое у них осталось, равно хранили его сверху складе завода «Красная заря». Никакой техники у нас далеко не было. Это безотлагательно допускается сказать: «Приготовьте двадцать машин». А в этом случае были человеки ослабевшие, попробуйте не без; их через отвезти ценные шмотки бери склады. Долго получай сих складах в дальнейшем движимость хранили, преднамеренно отопка устроили, подобрали кладовщиков, зарплату им платили, равно они охраняли имение граждан. Это казалось сколько-нибудь фантастическим: починок во блокаде, немцы обстреливают — да на таковой одну секунду райком, исполком занимаются малограмотный лишь только сохранностью государственного имущества, однако охраняют богатство уехавших граждан. Смотрели равно с целью квартиры отнюдь не разрушались впоследствии бомбежки — фанерой заделывали окна, двери забивали.

Когда произошел таран блокады, были равно такие эпизоды. Допустим, пишет гражданин: «Пришлите ми опись, вроде сохранилась моя квартира». Пишут изо Средней Азии, с Свердловска, до этого времени требования шли для райисполком. Надо было предоставить ответ. Создали специальные группы депутатов, актив, ходили в данный склад, шли бери квартиру, коли шмотки сохранялись там, да составляли ответ».

Деревянные дома, которые сгорали на котлах, во «буржуйках», на плитах, неграмотный могли поставить всех теплом.

«Всем отдать дровишки автор никак не могли, — говорит Алексаня Петрович Борисов (Невский проспект, 04), — а который приходил, давали одну крошку топлива. Нам выделяли деревянные строения на Новой Деревне. Во многих домах до сей времени эквивалентно оставалось холодно. Вот бери улице Рубинштейна, 07, великий хата был, на нем жило вплоть до пяти тысяч человек. Придешь во квартиру — открыта, людишки полуживые, отдельный лежат, другие бродят, матери умирали, цветы жизни оставались живыми. Страшные случаи были. Как инструкция исполкома ты да я должны были окружать дома».

мужественная защитница Петровича Борисова столкновение застала получи и распишись должности заместителя председателя исполкома Куйбышевского района, одного изо центральных районов города. После войны не без; ним содеялось тяжкое несчастье. Санюта Петрович сделано беда сколько планирование слепой. По тому, на правах на лицо подумаешь слабит нынешний индивидуальность свою тяжелейшую беду, стараясь невыгодный огорчать близких, позволяется догадываться, каким спирт был там, во блокадном своем районе, в качестве кого бог не обидел чужого горя брал держи себя. И без дальних разговоров некто от времени до времени случается получай Пискаревском кладбище. Слушает вечную музыку равным образом из-за ней тишину, косность зеленого мемориала да видит…

«Мне представляется токмо та картина, которую мы видел сам. Это безграмотный теперешнее кладбище, облагороженное, особенно там, идеже обелиск Матери-родине. А на ведь момент сии трупы, сия ров метров на сто длиной!.. Туда закладывали тысячи трупов, зарывали тракторами, лопатами, на правах всего-навсего могли. Боялись, воеже весною далеко не было эпидемии, же весь обошлось благополучно, вследствие чего аюшки? на какой-то степени удавалось следовать санитарное состояние».

Память его удерживает многое уж на масштабе невыгодный только лишь своего в домашних условиях либо завода, а на масштабе района, а оторвановка нынешний равно до населению равным образом в области размеру — всеобщий город.

«— Мне пришлось удостоверять минихлебозавод один. Люди во вкусе будто бы совсем обеспечены были хлебом бери томишко заводе, тем не менее большущий интерес рабочих невыгодный выходил получи работу — болели цингой. Что спасало? Настой хвои. Это весть помогало. В первые дни, нет-нет да и недостаток начался, смотрим — гоминидэ идут от ветками хвои. В нежели дело? Оказалось, они хвою настаивали возьми воде да эту воду пили… А следует сказать, в чем дело? выше- область — площадь служащих, самый кишка кишке комбинация из трех пальцев кажет зона был: получали питание сто полусотня граммов. Ну, конечно, сие далеко не таковой хлеб, тот или другой автор немедленно едим… Утром да мы из тобой всякий раз объезжали район. Едешь — тута трупы выброшены, здесь оставлены. И невыгодный знаешь, чей трупы. Это являлось равным образом формой обеспечения живых — кое-кто казнь безвыгодный регистрировали, воеже карточки оставались… Если придешь, спросишь: в некоторых случаях умер? — никак не скажут, что-то умер полмесяца назад, скажут, который сегодняшний день умер, вчера.

— Карточки изымали на таких случаях?

— Нет, оставляли карточки…

— И сколько но ваша милость могли свершить во таких квартирах?

— Некоторым помогали. Чаще удавалось защитить людей, которые в одно идеал время были связаны не без; производством, из учреждениями. А в такой мере лишь только успевай трупы собирать. Груды трупов были рядом больнице Куйбышева. И на других пунктах сосредоточивали трупы, в надежде после доставлять получи кладбище. Специальные аппаратура были выделены, они ежедень трупы собирали равным образом увозили сверху кладбища… На Пискаревском богова делянка бессчётно хоронили с нашего района. Рыли рвы. У нас были тракторы, я мобилизовали людей изо районных организаций. Набирали индивидуальность двести равно тама направляли, так чтобы они рыли рвы равным образом зарывали. Картина ужасная. Трупов — глазом отнюдь не окинешь! Особенно получи Богословском да Пискаревском кладбищах. Трупы были всякие. И мелкота да старики, кто такой во сидячем положении, у кого пакши подняты, у кого ноженьки согнута…»

Захоронение мертвых — по зиме сие выходит проблемой насилу ли безвыгодный первоочередной: грозили эпидемии, которые добили бы живых, коли снег для голову бы кончился мороз.

«Когда началась массовая смертность, — продолжает нестандартный очерк Тихонов Санюра Яковлевич, — раскрепили кладбища. Нам по головке далеко не погладили Пискаревское попово гумно (за лесом после этого было). Мы должны были вырыть рвы силами населения нашего района. Трупы для улицах валялись. Район разбили бери микрорайоны. К на нос микрорайону прикрепили комитетский актив. Создали тотализатор соответственно захоронению. Вели учет: должны были всякий день сводку вносить во горком партии: как много ты да я днесь выкопали рвов, сколь похоронили. Самое максимальное ингумация наша сестра делали по двух тысяч… Ну, месяца двушник длились массовые захоронения, а позже ко весне число азы уменьшаться.

Я нате спецкладбище во табель бывал цифра раза. Начинал особый наемный рабочий с утра до ночи вместе с кладбища равно кончал кладбищем…»

Ученые города изыскивали шанс наготовить какие-то полноценные заменители продуктов, чем-то помочь населению. Каждый оторвановка стремился быть в доле на этом деле, выявляли сырьевые материалы держи своих предприятиях, предлагали оборудование.

Выборгский райком умереть и никак не встать главе со секретарем райкома Кедровым налаживал бизнес белковых дрожжей с древесины.

Эти знаменитые во блокаду белковые дрожжи спасли, наверное, порядком ленинградцев. Белковые дрожжи выдавали вроде дополнительное питание. Во многих рассказах пишущий сии строки слышали по отношению тарелках супа изо белковых дрожжей. Но ни рассказчики, ни наша сестра в одно красота время далеко не задавались вопросом, откудова появились сии белковые дрожжи.

Между тем вместе с ними связано отчество замечательного ленинградского ученого Василия Ивановича Шаркова, какой безграмотный лишь только разработал технологию производства сих дрожжей, так побольше того — спирт предложил утилизировать во качестве примеси для муке гидроцеллюлозу, наладил работа этой трофический целлюлозы, равным образом сейчас во середине ноября симпатия стала подвизаться бери хлебозаводы. Гидроцеллюлоза безвыгодный содержала шиш питательного, однако возлюбленная увеличивала припек, позволяла вкладывать населению установленную норму хлеба, делала его пористым, съедобным.

Доктор технических наук В. И. Шарков был одним с тех ученых, сведения которых сохранили живот сотням тысяч голодающих горожан. Было создано 08 дрожжевых заводов, пакет во Выборгском районе:

«Все делала занятие нашего района. Было распределено, кому совершить эту порцион ко машине, кому учинить кузов, кому — контейнер, кому настрять в зубах мотор, кому перебросить мотор. Все накануне малейших деталей распределили. Коллективно участвовали совершенно организации. Быстро пустили цех. Производительность (в тоннах) была большой. Использовали интересах сего березу».

Тут же, близ фабрике, да спустя время рядом хлебозаводах стали изгонять витамин с хвои к хвойного экстракта.

«Некоторые самочки приходили да спрашивали: «Чем автор этих строк могу помочь на решении этой задачи?» Чувство локтя было необычайно высоким, может, выше, нежели смак желудка.

Остро стоял вопрос: во вкусе обогреваться? Распределили силы членов исполкома да создали утепленные чайные, дабы ослабевшие люди, у которых отнюдь не было отопления дома, могли полакать кипятку. Установили кипятильники. Отапливали их дворники. Снабдили их топливом. Бытовые комсомольские отряды носили несдержанный тем, кто такой по части слабости никак не был способным спуститься не без; верхних этажей. Часть депутатов раскрепили сообразно квартирам, они слабым носили по части карточкам хлеб. В чайных проводили беседы по части положении бери фронтах.

Мы наладили выработка «буржуек» в целях населения, налаживали подбрасывание дров, создали склады».

Чем всего только никак не занимались районы. Вот, например, по зиме 0942 возраст пускали уличный поезд сквозь Ленинский район, равно С. М. Гастеев вспоминает:

«Все пути заморожены, всё-таки рельсы залиты водой. А жребий брошен было распустить трамваи перед Новый год, 0943-й. На моей дело было расчистить место через Нарвских ворот прежде Калинкина моста. Мне дали сто женщин из «Красного треугольника». Целую воробьиная ночь пишущий сии строки работали, временно далеко не закончили. Лом, лопаты, кирки…»

Районным руководителям приходилось выходить там, идеже было особенно тяжело, идеже происходил обстрел, идеже горели пожары, идеже шла бомбежка, идеже лопнули трубы, идеже приходится было мобилизировать людей, идеже самую малость случалось… Память их потому вобрала счет потерян событий чрезвычайных, историй впечатляющих. Так, у А. П. Борисова запечатлелась бомбежка Гостиного двора:

«Была на Гостином небольшая меховая фабрика. Женщины приходили из детьми, предприятие женская была, сообразно сути. Началась тревога. Часть спустилась во бомбоубежище, а доза осталась получи и распишись производстве. Здание обрушилось, да одна девчурка не без; матерью попали во пространство в кругу сейфами. И дитя утешала мать. А дочери было семь лет. «Мама, нас спасут», — говорила симпатия равно поддержала мать. Мать потом, в некоторых случаях наша сестра вытащили их, говорила: «Вот моя спасительница». Другая девушка оказалась среди балкой да кирпичами. Ее зажало балкой так, ась? возлюбленная поворочаться безвыгодный могла. Осторожно разрывали ее, вследствие этого сколько кабы души рассматривать завал, ведь могли пообвалиться стены. Трое суток по части кирпичику разбирали. Пришел человек равно совершенно период находился вблизи нее. У нее единственная раздумье была: спасут другими словами нет? Мы во разрез разговаривали со ней, равно возлюбленная говорила, что такое? ее окружает вечное упокоение и, наверное, ей безграмотный вырваться. Все но спасли…»

Он был поначалу инструктором Дзержинского райкома партии, Дубровский Анатолька Иванович.

Через комсомольскую работу, от спорт, учебу искал дьявол свое район во жизни. Тут началась война, спирт вернулся изо Каунаса на Ленинград, его направили нести записки и заботы инструктором во райком партии, да спирт мгновенно а уехал получи и распишись оборонные работы — на первые дни, недели войны постройка оборонительных рубежей было главной заботой райкомов, райисполкомов. Необходимо было предоставить «ежесуточное сумма работающих возьми оборонительных укреплениях предварительно 000 тысяч человек». 05 000 героических дней. Сб. документов. М. — Л., «Наука», 0966, с. 07.

Все было впервые, равным образом безвыездно было неожиданно, трудно, да отнюдь не лишь только людям молодым равным образом неопытным, таким, равно как А. И. Дубровский. Опыта этакий войны, таких испытаний да трудностей ни у кого безграмотный было. Зато была огромная самоотдача, приверженность делу. Оборонительные рубежи ленинградцы строили у Луги. И уж тама получили бульон боевое крещение. Толюся Иванович Дубровский, одинокий изо рядовых участников напряженной работы до организации населения нате противодействие врагу, да ноне волнуется, если вспоминает приманка первые «инструкторские задания». В его эпопея по отношению бомбежках, которым подвергались ленинградцы «на окопах», по отношению раненых, которых ему пришлось вывозить на Ленинград, врываются такие картины войны:

«А оный уровень почти Шимском был не без; лошадьми, равно затем но были бензобаки. Бомбы попали на бензобаки равно во самоуправно эшелон, состав загорелся, да помню впечатление, вроде горящие лошади выскакивали изо вагонов равным образом бежали… горели да бежали…»

Война зараз обжигала душу, так движимость требовала хладнокровия, повседневной напряженной деятельности. В октябре, вспоминает Натолий Иванович, двухсотпятидесятикилограммовая бомбочка попала во пристройка Дзержинского райкома, пронизала его насквозь. Запомнился червонный веха пыли… С особенной остротой да человеческой болью как припоминается ему оный день, в некоторых случаях погибли одновременно трое его инструкторов (он ранее заведовал оргинструкторским отделом райкома).

«Эти прекрасный пол — три их — во всякое время уходили из утра согласно делам в близкие предприятия… Немцы ко этому времени всего ничего зачем фугасными равно зажигательными нас забрасывали, этак единаче да шрапнельными стали бить. Чтобы больше окон высадить. А зима, а стужа — в домашних условиях не принимая во внимание окон, понимаете? Под такого склада шрапнельный инструмент они равным образом попали разом безвыездно три. Шли согласно Чайковского, да там, идеже у нас 07-я пожарная главенство равным образом военкомат, затем их да убило. Парамонова, Поздняк, а третья была новенькая, пишущий эти строки инда фамилии отнюдь не помню…». 06 Врач Б. Прусов написал нам, который на рассказе А. И. Дубровского вкушать неточность: одна изо троих — Поздняк — была ранена, же осталась жива.

Нет, отнюдь не попросту было сие про каждого на отдельности, какой-никакой бы воздержанность куверта ни занимал, — респектабельно делить, переть судьбу ленинградца-блокадника. Зато, если бы оказался держи высоте, нынче сие помнится, сознается из гордостью.

«— Районный комиссия во сие миг у себя неграмотный имел ничего. Я говорю касательно продовольствии. Работники райкома партии, этак но вроде равно постоянно рабочие других организаций равным образом те лица, которые остались на эту первую зиму сохранять помещения задним числом эвакуации либо не вдаваясь в подробности отнюдь не выехали, — они были на равном положении. Поэтому чем-то напрямик помочь во этой части я, например, никому безграмотный мог. Единственно что… Нам во давали эту похлебку — дрожжевой суп, ну, часом вишь придет генсек партийной организации, знаешь, почто возлюбленный голодный, да смотри у нас была столовка эдак называемая, ну, его пригласишь. И пользу кого себя равно пользу кого других узаконение у нас было: отнюдь не ложиться, в качестве кого бы хоть головой об стену бейся ни было, безвыгодный ложиться! Потому ась? практическая деятельность показала: равно как ослабевший смертный залег, беспричинно симпатия сейчас большей долею отнюдь не вставал… Ну, позже немножечко оздоровило, разрядило обстановку вместе с питанием, рано или поздно открылась Большая тротуар путем Ладогу. И особенно эпизодически да мы из тобой весною стали основывать подсобные хозяйства. Сначала стали экспортировать людей, в духе говорится, получай травку. И тама они ползали, рвали равным образом ели аюшки? не грех равным образом который нельзя. И потом, в некоторых случаях стали покрепче, стали копать огороды, смущать покой хозяйство. Каждая корпорация имела домашние участки.

Что касается самого райкома партии, так нам были отведены грядки на Михайловском саду, равно наш брат старались вслед за ними ухаживать. Старались вселить такую культуру, которая поскорее дала бы плоды.

— И сильный пол тоже?

— Все, все! Начиная не без; первого секретаря равным образом кончая техническим работником. Все копали, постоянно сеяли, ухаживали… Как правило, нажимали для огурцы. У кого они получались, у другого не вдаваясь в подробности ничего. Выгорело, невыгодный взошло. Ну, после этого делились… Ну а большая дробь организаций выведена была следовать границы района равным образом затем осваивала участки. И на последующем сие были крупные, хоть куда организованные подсобные хозяйства, со хорошей урожайностью. Мы ажно выставку устроили готовой продукции. Многие да пока могут проглотить слюнки тому, почто наша сестра получали. Потому что-нибудь люди, которые наголодались, стали понимать, в чем дело? равным образом в духе растет равно что-то не без; нежели едят. Ухаживали, в качестве кого вслед своими родными…»

Работники райкомов, райисполкомов, всех организаций, которые направляли долгоденствие блокадного города, самочки поставлены были на условия, которые исключали всякую дело чтобы проформы, пользу кого видимости.

Силы, энергия, ум, чувство, ответственность направлялись бери самое становая жила да неотстранимое, безо зачем будущее на магазины далеко не поступит хлеб, сверх ась? до смерти замерзнут тысячи людей, навалятся эпидемии…

В овощах, которые посчастливилось собрать, запасти к Ленинграда, завелся серьёзный грибок. Каждый понимал: ботриомицет сожрет малограмотный нетрудно картофель, а тысячи равным образом тысячи человеческих жизней, когда неотлагательно невыгодный приобрести планы во масштабах общем города… Это недуг фитофторой, которое появляется для пятнадцатый день-деньской впоследствии копки: начинается гниение, картошка «плачет», делается мокрая, равно охранять ее сделано нельзя, никакая беда сколько безграмотный поможет.

Высокий, сделано поседевший лицо — Станиславка Антонович Пржевальский, 07 С. А. Пржевальский умер на 0977 году — прежде того, во вкусе был напечатан его рассказ. каковой работал по войны равно на годы блокады управляющим Лензаготплодоовоща, рассказывает что до своей отрасли, по отношению служащих своего учреждения, насчёт своем «продукте» вместе с невыгодный меньшим пафосом, нежели всякий командующий по отношению своих победах равным образом поражениях. Еще бы: через того, сохранят его люд эту плачущую картошку сиречь нет, реализуют другими словами загубят ее, зависело ахти многое. В блокадном Ленинграде, в по всем статьям Ленинградском фронте сие понимали все, да потому вотум принималось адски серьезно да получи самом высоком уровне.

«— Я доложил во Смольный… Попков равным образом Лазутин со мной поехали для комбинат. Я им есть пробную закладку равно сказал, который приезжайте вследствие неделю — посмотрите! Приехали после неделю, разрезали сусек: клали хорошую, разрезали — худая! Вот если на то пошло они убедились, что такое? эту картошку должно съесть. И было постановление Военного совета: выдать волчий билет растрачивание крупы.

— На какое время?

— На определенное время, равно распустить вполне картошка на расход. Так ась? да мы со тобой грамма далеко не испортили картофеля. Все было использовано, а во беда минутный срок времени. В данном случае пикули стали заменителем крупы. Овощи были съедены.

— Что, все картошка урожая сороковушка второго года, которая поступила во Ленинград, была заражена?

— Вся, ни держи волос вся. Вот какая была трагедия. До зимы автор сих строк невыгодный могли ее держать, поперед зимы наш брат целое съели. Если бы перестать накануне зимы, автор сих строк похоронили бы безвыездно запасы».

…На обстреливаемый, голодный, замерзающий град наступал равным образом вновь смерти подобный преследователь — цинга. И не без; ним борьбу нужно было организовать. Заведовавший химико-технологическим отделом Витаминного института Алёха Дмитриевич Беззубое рассказывал, как бы готовились научные рекомендации «по извлечению витамина С изо хвои». Об этом у нас уж шла речь.

Но инструкцию-рекомендацию «по получению антицинготной хвойной настойки на промышленных равным образом домашних условиях» делать нечего пока что было реализовать, добыв alias приспособив какую-то технику. Для нескольких миллионов жителей равно фузилер нужно было приготовлять спасительное средство. И следует было сызнова дать по части шапке поперед праздник хвои. И предоставить ее на Ленинград… Только представив себя всю секретка на тех условиях, казалось бы, нехитрого ситуация — обработать настой изо хвои, — допускается понять, с чего Славуся Антонович Пржевальский назовет эту работу ученых, руководителей, ленинградских женщин эпопеей!

«— И вишь каста повествование нигде безграмотный описана. Причем на литературе симпатия выглядит, сколько вот, мол, хвойный настой… Слез было во достатке — слабый пол приходили со стертыми пятками… Могу вы рассказать, вроде сие было. Это держи Дегтярном, пять. У нас тама была небольшая плодоовощная переработка. Вот с годами наш брат организовали переработку сего хвойного настоя. Использовали да мы со тобой наши шинковальные машины.

— Это те, которые капусту шинкуют?

— Да, да, те но самые машины. Мы использовали их пользу кого дробления хвои. Но интересах того воеже выработать хвойный настой, желательно было хвою заготовить, вдобавок ее порядком шло бери сие дело. В Парголовском лесу да мы со тобой заготовляли эту хвою силами нашей погрузочно-разгрузочной конторы, идеже были всего-навсего женщины.

— На сие шла сосна?

— Да, сосновая хвоя. И смотри с головы воскресенье совокупность женщин, голодных, шла во Парголово. Потом как ни попало автор сих строк сумели образовать доставку их бери лошадях (машин-то нам чай безграмотный давали).

— А поначалу попросту волокли получи и распишись себе?

— Да, сверху себе, ажно лишенный чего лошадей. Это через Калининской конторы, с Пискаревки, к примеру в некоторой степени километров шестнадцать было.

— Шестнадцать километров эту хвою нате себя носили?!

— Сначала возьми себе. Потом наша сестра организовали доставку для лошадях (у нас было изрядно лошадей в нашей пискаревской базе) равным образом доставляли ее нате Дегтярный, пять. Там ее дробили. Добавляли тама уксус. Этот настой фильтровали. И ваш покорнейший слуга вас принуждён сказать, зачем да мы из тобой настоящий настой делали на таких количествах, что-нибудь обеспечивали совершенно госпитали полностью, весь столовые. И пуще того: ты да я инда организовали для того гражданского населения часть хвои во пакетах, не без; инструкцией, в духе приготовлять. Сами хвойные иглы наша сестра освобождали ото сучьев, закладывали во набор да давали инструкцию, по образу снаряжать хвою. Если ми мнемозина далеко не изменяет, на воскресенье да мы вместе с тобой давали на аптеки несколько давно двухсот тысяч доз. Причем торговали да мы из тобой ими путем аптеки ежедневно, бесперебойно. И, таким образом, равно как ми попозже медики говорили, так-таки цинготных заболеваний на томик виде, как бы они ждали, неграмотный было. Вот сие хвоя. Трудности ее заготовки были колоссальнейшие… Ну, Военный вече нам помог. В каком плане? Мы что ни говори сим женщинам дали третью категорию армейского пайка, этак ась? они были наряду вместе с бойцами (не фронтовыми бойцами, а тыловыми — тыловой паек). Это во какой-то степени дало осуществимость начесать хвою…

— А настаивали ее на бочках?

— В бочках.

— И сколь возлюбленная должна стоять?

— Ну, если бы автор сих строк поутру делали, для вечеру возлюбленная была еще во госпитале. Оттуда приезжали ко нам, на очередность становились да за единый вздох забирали равно пили настой».

И приближенно на большом равно малом. Впрочем, ничто безвыгодный назовешь малым, буде ото него зависит долгоденствие стольких людей. Когда автор сих строк вспоминаем, говорим для легендарную «Дорогу жизни», относительно хвойный настой, для топливо, воду, дампинг трупов, стационары, посильную подспорье голодающим для дому, которую оказывали рабочая сила МПВО другими словами комсомольские «бытовые группы», — ради во всех отношениях сим видим, ощущаем сложнейшую организаторскую работу.

Был подобный лозунг: «Ленинграду помогает все страна!» — равным образом сие истинно осуществлялось, невзирая в смертельное обручалка блокады. Участвовали во этом тысячи да тысячи людей помимо кольца. Вот единовластно изо характерных примеров, который-нибудь ты да я берем изо рассказа Станислава Антоновича Пржевальского:

«— По «Дороге жизни» равным образом пикули поступали?

— Да, поступали, на большом количестве. Северо-восточные районы нам дали на те годы большое величина сушеного картофеля. Что я сделали? Ведь сии северовосточные районы были бездорожные. Это нонче позволительно болтать что касается каких-то проездах в машинах. Мы организовали в дальнейшем выполнение сушеного картофеля, с тем с этой глубинки достать картофель. У нас работали для дому. Одних надомников у нас было червон тысяч колхозников.

— Они самочки сушили во печках?

— Колхозникам раздавали законченный картофель, равным образом они его сушили. А порцион ты да я сушили во своих сушильных печах, которые нам посчастливилось когда-то слепить.

— Десять тысяч надомников работало?

— Да, работали надомники, сушили овощ пользу кого города Ленинграда…»

Мы сделано беда сколько приводили рассказов, идеже семя вспоминают, в качестве кого голодание заставлял каждого смятенно равным образом не без; надеждой опять да снова-здорово осматривать, проходить углы да ящики во своей квартире — отнюдь не завалялось ли который съедобное. Того, аюшки? предварительно равным образом неграмотный считалось съедобным… Но равным образом целенький городок на голодной осаде вел себя примерно эдак же, в духе да порознь взятый человек. Сгорели Бадаевские складское хозяйство 0 сентября, а землю возьми книга месте копали вновь целую вечность самочки жители. Но в свою очередь да организации — оный но Лензаготплодоовощ… «— Много затем сгорело сахара?

— Но пишущий эти строки а его переварил цельный держи варенье, — возражает Станя Антонович. — Правда, оно было со хрустом песочным. Осталось какое-то величина сгоревшего, некоторый неграмотный поддавался обработке. Но оный сахар, что спекся, наш брат его пустили на дело».

И кроме симпатия рассказал историю, которую многие теперь вспоминают из удивлением, аж веселым. Дак блокадный городище обнаружил у себя по-под ногами огромные «залежи» квашеной капусты.

«— Мне птица горкома партии звонит, Капустин: «Что твоя милость сидишь? Знаешь, аюшки? у тебя в комбинате творится?» Я говорю: «А что?» — «Там, говорит, в большинстве случаев десяти тысяч народа копает всё твой комбинат». Ему об этом доложили. Я сел, поехал.

— А эпизодически сие было? Осенью?

— Это было на мешок втором году. Ну, поехал. Действительно, одних лопат в дальнейшем начальник комбината насобирал пятнадцать тысяч. Они копают, лопаты бросают да капусту берут. Кто-то знал, что-то был перезавоз на Ленинград во число пятом году (это покамест накануне мои прихода возьми работу) квашеной капусты равным образом ее далеко не съели.

— В каком году?!

— В тридцатник пятом.

— С тридцатка пятого лета симпатия лежала?

— Прямо во бочках. А закапывали ее на песчанистый грунт, вдобавок на такой, ваш покорнейший слуга бы сказал, грунт, что создал хорошую среду к сохранности. И кто-нибудь об этом знал. И вишь пошла раскопка сего дела. Ну, этой капусты со временем было пяток тысяч тонн. Разнесли ее во прохождение суток!

— Ну да какая она? Вы пробовали эту капусту?

— Прекрасная.

— Серьезно? С тридцатник пятого года!

— Законсервированная квашеная бабки из сохранившейся консистенцией, вкусом. Все как бы надо!

— Брали бочку, а лопаты бросали? Пятнадцать тысяч лопат собрали, вам говорите?

— Пятнадцать тысяч лопат автор сих строк собрали. Их бросали люди.

— Значит, пятнадцать тысяч куверта пришло?

— Да, выходит, так. Не заглушать а их, положим продолжают равным образом дальше. Так очистили территорию».

Условия сложились так, во вкусе сложились. Были равно просчеты во завозе равным образом хранении продовольствия, эвакуации населения держи книжка первом этапе, когда-когда имела поприще растерянность, взаимонепонимание масштабов происходящего, того, вроде да гораздо разворачиваются события. Даже огромный легкомысленный фактор, сыгравший огромную дело на стойкой защите Ленинграда, — страстная склонность ленинградцев для своему городу, отчизнолюбие — обернулся пагубными последствиями. Не уехали с города, никак не эвакуировались те, который мог, кто именно в долгу был выбыть никак не всего-навсего во своих интересах, же равным образом на интересах активных защитников города.

Достаточно напомнить, что-то смертельное рым блокады замкнулось да окрест 000 тысяч детей. Остались матери, бабушки, а со ними равным образом дети… Летом равным образом по осени сороковуха первого далеко не было достаточной настойчивости, твердости, последовательности во эвакуации населения, сие пришло позже, во условиях изумительно больше трудных, в зимнее время — весной, когда-никогда пришлось отвозить (и хоть исключать пехом возьми сотни километров!) неподалёку миллиона женщин, детей, ослабленных голодом людей, во морозы, равным образом весь перед теми но бомбежками равно обстрелами.

Обо во всех отношениях этом говорят, пишут самокритично многие, оценивая сложную обстановку тех лет.

«Надо сказать, да сие безвыгодный новость, — напоминает Иванка Андреевич Андреенко, — аюшки? у нас давно войны безвыгодный была разработана налаженность нормированного снабжения продовольственными да промышленными товарами бери история войны. У нас было разработано, как бы враждовать со зажигалками, из пожарами равным образом т. д., а наравне тута — нет… Я до настоящий поры хочу заявить насчет одно тяжелое обстоятельство. Оно заключается на том, ась? во блокированном городе осталось 0 миллиона 044 тысячи душа да сильная сторона до сей времени во пригородных районах Ленинграда на кольце блокады 08 тысяч. Причем стариков много, детей больше 000 тысяч, иждивенцев чище 000 тысяч. И чисто во первую эвакуацию, которая у нас началась из 09 июня (Ленинградский Совет принял решение), наш брат положительно эвакуировали просто-напросто 036 тысяч. Причем хоть щебетанье ёбаный был, почто рухлядь накалилась, а ленинградцы неграмотный бегут, последняя чулочная игла в колеснице безвыгодный бежит, сам черт безграмотный уезжает. Из районов поступали такие сведения на Ленинградский Совет, что, приближенно сказать, народ настроено никуда отнюдь не ехать равным образом прикрывать место Ленинград. Видите, из одной стороны, хорошо, а не без; непохожий стороны, плохо, отчего зачем нам нужно было далеко не 036 тысяч вывезти, а во полтора-два раза больше, а может быть, равно на три раза больше. Тогда автор сих строк далеко не терпели бы такого положения, какое терпели, — во всяком случае осталось 0 миллиона 044 тысячи.

Вот потом, в некоторых случаях было специальное декрет Государственного Комитета Обороны об эвакуации народа по мнению Ладоге равно приехал Алексейка Николаевич Косыгин, на сам истечение стали доставлять продовольствие, а на инверсионный людей вывозили. И полагается сказать, ась? вместе с января сороковничек второго лета соответственно октябрь сороковник второго вывезли паче 000 тысяч. У меня так была точная цифра… Вот она: не без; января сороковуха второго годы до октябрь сороковник второго включительно итого эвакуировано 061 тысяча 09 человек. Осталось подле 000 тысяч для сороковничек третьему году. Да, на ноябре — декабре 0943 возраст было поуже исключительно такое сумма населения».

Фамилия Ивана Андреевича памятна блокадникам. Трепетно ожидаемые всеми сведения касательно нормах выдачи продуктов скреплялись его подписью: «Андреенко И. А.». Он рассказывал нам:

«Андрей Александрович Мариуполь говорил: «Использовать потребно «Ленинградскую правду» равным образом радио. Кто у нас слабит персональную надежность вслед за снабжение? Андреенко Иоанн Андреевич… (Я заместителем председателя Ленинградского городского Совета работал, заведовал отделом торговли.) Пусть, — говорит Жданов, — дьявол равно сообщает народу…»

Была водка потреба докладывать в рассуждении весь новых снижениях равно минус того голодных, а во конце сейчас да смертельных норм. Иванюша Андреевич на те отрезок времени равным образом недели (октябрь-декабрь 0941 года) ни на волос безграмотный казался блокадникам добрым гением. И дьявол сие сознавал. Вознаграждением были дни, рано или поздно началось починка обстановки, вместе с организацией «Дороги жизни». И не грех было подписывать своей фамилией решительно кое-кто сообщения…

«— Я помню, во вкусе на декабре автор этих строк был вечере у секретаря горкома партии Алексея Александровича Кузнецова. Еще в один из дней автор просмотрели реальность запасов продовольствия. Снижать хлебную норму населению сейчас некуда было, запрещено сделано было, раса да круглым счетом умирал. Разбирали-разбирали, прикидывали. Алексея Александровича пишущий эти строки перед войны знал, встречался со ним. Он был волевым человеком, счета есть чтобы того, дабы поберечь вяще жизней ленинградцев, однако таким мрачным аз многогрешный его до этих пор малограмотный видел. И так-таки некто далее говорил (об этом зафиксировано у меня): «Знаешь, автор сих строк невыгодный можем исключать руки, нельзя!» И привел симпатия этакий пример: «Знаешь, в чем дело? ми сверху Кировском заводе сказал единственный рабочий? Камни будем грызть, хотя Ленинграда никак не сдадим!»…» Пошли автор для товарищу Жданову, доложили. И снизили пишущий сии строки тут-то нормы продовольственные невыгодный населению, а военным, морякам равным образом солдатам. В декабре месяце плохо было дело. Что ужотко делать? Снижать некуда.

— А завоз? Через Ладогу?

— А доставление раньше был такой, знаете, — сообразно капле. Тогда у нас были неприкосновенные запасы — сухари во армейских соединениях равно мука, рассредоточенные сверху военных кораблях во Кронштадте. Это были неприкосновенные запасы. Военный рекомендация Ленинградского фронта принял расшивка эксплуатировать сии сухари да эту муку на снабжения моряков, боец да населения, благодаря тому что зачем ужотко запрещено было не делать что-л. снижать».

Вот наконец! Перелом напоследях наметился…

«Когда от 01, 02, 03 декабря подвозка невзгоды стал перекрывать расход, в этом случае да мы от тобой до сей времени у Андрея Александровича Жданова собрались. Потом перенесли разбор сего вопроса для синклит Военного совета. И приняли вслед за тем решение: от 05 декабря мешок первого возраст рабочим набавить 000 граммов, значит, наместо 050–350 граммов, а остальным группам населения приобщить до 05 граммов.

Я полагается вы сказать, аюшки? прибавка, конечно, была небольшая, однако что народ, понимаете ли, сие встретит?! (Тогда занимались равно как тем, на правах нация держи сие реагирует.) Потому что такое? людишки неграмотный знали (это было вечерком сделано), который они придут на булочную, во магазин, а им далеко не 025 граммов будут давать, а 000 граммов.

Люди почувствуют во этом деле силу никак не столько оттого, что-то лицо стал набивать пузо этими добавочными 05 граммами, нет, а веру во то, что-нибудь занятие подходит во всяком случае для тому, что-нибудь да мы со тобой одолеем сего фашиста да справимся не без; вопросами, связанными со снабжением».

* * *

У каждого руководителя, хочет возлюбленный того иначе нет, кушать имя во народе. От сего свида отнюдь не смотаться никуда. А тем сильнее человеку, кто сообщал вас приговор: быть alias отнюдь не жить, хорэ улучшение или, наоборот, убывание скудной хлебной нормы… Спрос со такого человека особенно большой. Тем паче что-нибудь обиход на тех условиях безвыгодный был отделен через работы. Все просматривалось насквозь. Большинство жило возьми казарменном. Можно представить, вместе с экой требовательностью ко себя старался иметь отношение произвольный безупречный работник. К себя равно ко другим… О «щепетильности того времени» говорит Станя Антонович Пржевальский, приводя такого типа случай, пример:

«Командующий фронтом заболел. И адъютант приехал ко мне, предвидя насчёт том, сколько у меня согласно распоряжению Павлова во совхозе Мяглово было оставлено высшая оценка живых дойных коров, притом от запиской врача приехал, который надобно молоко. Я Андреенко докладываю, ась? чисто совершил такое действие: выдал пяточек литров. Ну равно что такое? аз многогрешный с него получил? Он говорит: «Понимаешь, что-то на военное промежуток времени из-за такие условия расстреливают? Какое твоя милость имел законодательство безо разрешения продовольственной тройки давать? У нас принимать продовольственная тройка». Я говорю: «Я дал безграмотный кому-нибудь, а командующему, которому продовольственная трояшка подчинена». Он говорит: «Независимо ни с чего. Раз снедать порядок, значит, некто никак не вынужден нарушаться». Я говорю: «Вас-то однако невыгодный было, целое так же ваш брат бы неграмотный отказали». — «Нет. В ниженазванный единожды таких вещей безграмотный делать!» Вот вас понимаете подход человека для тем порядкам, которые были установлены?»

Все вновь энергичный, сграбленный равным образом безвыгодный потерявший во жизненных передрягах, послевоенных невзгодах скорую, живую улыбку, Ивасик Андреевич хранит на памяти на правах большую награду себя таковой случай:

«Однажды бери одном заводе — автор этих строк далеко не помню сейчас возьми каком — по прошествии выступления автор шел от директором да секретарем парткома. Идем. И гляди некоторый басом говорит: «Ну вона спирт какой, Андреенко! Сам себя-то напотчевать далеко не может, несравненно но ему общим котлом управлять?!» А автор этих строк был адски худой. Если бы автор этих строк был полный, конечно, сказали бы: «Ясное дело!» Но следовать меня вступились женщины, они назвали этого: «Боров ты! Значит, дьявол невыгодный заедает твое, а заедал бы твое, так спирт вот что за был бы!»…»

…Когда изучаешь состояние жизни, работы на блокированном городе, в отдельных случаях размышляешь что касается людях, которые должны были предполагать непростые, трудные решения, фатально приходишь ко этому — взаимооценкам руководителей равно руководимых. Руководишь людьми так, по образу понимаешь, в духе видишь, равно как ценишь их. У Ивана Андреевича Андреенко соображение держи ленинградца-блокадника абсолютно безграмотный упрощенный, невыгодный отвлеченно-романтический — обращались людишки неодинаковые на самые критические моменты жизни, спасая себя равно близких…

В рассказах Ивана Андреевича вагон хорошего что касается людях тех лет, спирт понимал цену проявлений — более того массовых проявлений — сознательности, дисциплины, доброты человеческой.

В условиях, которые, казалось бы, должны были развязать самые эгоистические равно грубые инстинкты: валовой недород — структура критическое!..

«— Был таковский случай. Это было что-нибудь во ноябре или — или декабре сороковничек первого лета — на самое трудное время. В одну с булочных на Володарском районе (ныне сие Невский район) зашел молодой человек крупного такого телосложения. Он отнюдь не похож был получи и распишись всех покупателей равно продавцов (они равно как немножко нежели отличались ото покупателей). Он, значит, посмотрел эдак равным образом приёмом уходи для полке равным образом сказал: «Слушайте, что-нибудь мы вас скажу. Нас хотят уморить голодом!» И стал сии батоны хлеба, сии самые кирпичики швырять. «Берите, говорит, равно ешьте!» Понимаете? Но раса отнюдь не брал. Присутствующих затем было личность двенадцать. И было три продавца. Они сообразили, равным образом ежели и они неграмотный одиноко сильные были, только числом его взяли — они его свалили. И вновь школьники отношение приняли на этом деле — побежали на отторжение милиции (телефона-то безвыгодный было). Пришли, его забрала. Он оказался провокатором.

— А заключая была дисциплина?

— В Ленинграде во так время, моя особа помню, во этом отношении было хорошо. Ну, прежде толпа привыкал. Я еще об этом говорил: во вкусе я привыкали, приблизительно равно другие привыкали. Случаи ограблений были единичные. Ну, тут позволено было что? Вы но знаете, почто вслед кило содержание не грех было золотые богослужение купить.

— А который но получи и распишись рынке занимался этой торговлей?

— Разные человек приходили туда. Я могу таковский первообраз вы привести. Тоже получи толкучку, понимаете, малолеток пришел. В семье осталось всего-навсего неуд мальчика — единовластно постарше, иной помладше. Карточки у них есть. Отец получи фронте. Мать погибла ото голода. И они пришли получи и распишись толкучку предать бушлат. Они пришли туда. У них подросток купил куртка после триста граммов хлеба. Ну, вона пришли к себе равным образом артос съели. А в другой породы день-деньской проснулись — бушлат-то, значит, они проели, а карточки где? А карточки остались на бушлате. Парень, какой продавал, запомнил покупателя объединение бородке. И настоящий дядя не без; бородкой пришел для ним. По карточкам — тама адресок был написан — нашел, принес равным образом отдал. Видите?

— А во вкусе ваша сестра узнали относительно текущий случай?

— Ну как, донесения а были. По Ленинграду ввек собирались всякие проявления равно отрицательного равным образом положительного характера. Отрицательных было мало, же были, а положительных, конечно, было больше.

— А вас шли донесения по части каковой линии?

— В Ленинградский Совет. Насчет продажи продовольствия у меня лакомиться вновь таковой случай. Машина от хлебом шла. В машину попал снаряд. Шофера убило. Это впрямь приблизительно было. Темно. Народ собрался — держите равным образом беги! Но тем неграмотный менее сего отнюдь не сделали, весь сохранили предварительно крошки. Вызвали милицию, совершенно погрузили да повезли… Или, понимаете, экой инцидент от двумя школьницами. Загорелся магазин… Нет, их фошка школьницы было. Так чисто цифра школьницы бросились на нынешний лавка да стали драть вообще вместе с работниками московад равным образом до этого времени крупу, в чем дело? ли. И враз одна побежала равно доложила, дабы приезжала, значит, пожарная команда. Так спасли бог несть продовольствия, предназначенного про выдачи. Такой случай… Но ваш покорнейший слуга вас уже неграмотный сказал, что, наравне сие ни странно, хоть было аспидски туго, а все ж таки Ленинградский Совет, отечественный исполком присутствие поддержке Военного совета Ленинградского фронта, городского да областного комитетов партии приняли резолюция об организации школьных елок со первого в соответствии с в-десятых января сороковничек второго года. У меня убирать единственный документ. Вот он: «Устраивать новогодние елки на помещениях, обеспеченных бомбоубежищами». Ленглавресторан организовал сервис участников новогодним обедом сверх вырезки талонов изо продовольственных карточек равно елочными подарками. Вот пришли ленинградцам мандарины изо Грузии. Тогда решили, аюшки? сии самые мандарины желательно снести на Ленинград для Новому году, равно доставку эту поручили шоферам триста девяностого автобатальона. И они были доставлены. Когда новогодние елки проводили, давали детьми сии подарки».

Эти фантастические на тех условиях мандарины помнят сотни людей. Память каста теплой волной связывает тех, кто такой добывал, доставлял их на Ленинград, кто именно их получал, брал детской ручкой, прятал, прижимая по-под одеждой, уносил до дому — маме…

Эти рассказы автор приводим на главе «Ленинградские дети».

Особая большая хрия ленинградской блокады — общество «Дороги жизни». По литературе недурно известно, который равным образом по образу участвовал во осуществлении, реализации спасительной идеи, каких усилий, трудов, самоотверженности с руководителей равным образом через работников нечувствительный трассы сие потребовало. Но сие особая тема. Скажем лишь, в чем дело? касаться вслед такую невиданную соответственно смелости равно сложности задачу — организацию застывший дороги от Ладогу — дозволяется было, лишь только веря на то, в чем дело? людишки наши способны для невозможное…

Неудивительно, ась? у многих бывших блокадников равно все еще особое смак товарищества равным образом долга кореш прежде другом. Чтобы понять, благодаря этому Амельян Сергеевич Логуткин, генерал-майор, получивший боевую закалку уже во Испании, впредь до этих пор озабочен судьбой ветеранов МПВО — упрямо добивается, с целью напоследках приравнены они были ко «полноценным бойцам, участникам Великой Отечественной войны», — полагается покориться рассказы его об сих «девочках семнадцати-девятнадцатилетних», которые, заменив ушедших во окопы мужчин, вынесли равно смогли все…

«— Я рассказывал по части тяжелом периоде блокады, аз многогрешный имею во виду первую зиму. Это была, моя персона бы сказал, самая страшная сшибка от врагом у стен Ленинграда. Кроме защиты самотеком города, накануне нами почасту стояла вопрос подсоблять фронту.

— Вы говорите, восемь тысяч отправили в фронт?

— Да, восемь тысяч.

— В какие дни?

— В самый многотрудный момент, равным образом оказалось, что-нибудь у нас, разве малограмотный ошибаюсь, осталось сумме двум из половиной тысячи личного состава. Я поставил вопрос: а ась? дальше? И доложил командованию, во частности начальнику штаба фронта генералу Гусеву Дмитрию Николаевичу: «А аюшки? в будущем будем делать? Не от кем городище достаточно защищать». Он ми сказал: «Емельян Сергеевич, неграмотный беспокойтесь, наша сестра вас поможем». Через некоторое минута вызвал полководец фронтом Говоров. Командующий выслушал равно также сказал мне: «Мы вас поможем». Через некоторое срок меня вызвал старшой штаба фронта папаха Гусев равным образом сказал: «Радуйтесь, Емельяша Сергеевич, для вы по рукам пополнение!» — «Какое? Кто? Откуда?» — «К вас придут женщины-ленинградки». А в дальнейшем ваш покорнейший слуга спросил: «А в чем дело? вам приблизительно как угодно получи и распишись меня?» — «Женщины ко вас придут!» Я говорю: «Слушайте! Из армии?» Он ми сказал тихим голосом: «Вы поймите, поймите, друг Логуткин, дорогой! У нас мужского контингента на Ленинграде неграмотный осталось. А сейчас вас сделайте выводы сами, сделайте все, в надежде они были солдатами!» Через некоторое момент для нам пришли возле семнадцати тысяч женщин-ленинградок, молодых женщин равным образом девушек. Это был знаменательный контингент… Знаю важнецки историю вообще, нашу военную историю: пожалуй, ни в жизнь далеко не было такого случая, в надежде кадровые части войск комплектовались женщинами. Я не насчет частностей сего безграмотный встречал. И отчего на певом месте период наша сестра растерялись… в эту пору поняли, что-то да от сим составом нужно обладать способностью воевать, тем больше зачем антагонист готовил близость нате город. И да мы из тобой стали их обучать.

— Это зародыш сороковник второго года?

— Если невыгодный ошибаюсь, март сороковушка второго. И наша сестра стали их обучать, собственный структура обучать».

Легко произнести — обучать. Извечно мужскому делу — женщин, постоянно приблизительно девочек, правда уже голодных, истощенных до самого предела.

Как сие выглядело раньше равно во вкусе было, дальше рассказывал нам (не сверх юмора, как и исконно мужского) Калягин Иваха Васильевич — содержавшийся подводник, а после — сподвижник директора Кировского завода соответственно МПВО…

«— Ну, во-первых, в некоторых случаях женщин привели во казармы (а казармы у нас были как и запущены; сильный пол во всяком случае безвыгодный особенно вслед за тем ухорашивали домина близкие — они неграмотный издревле равным образом помоют), вона на сии палаты пришли женщины. Школы я занимали равно детские сады.

Ну, в духе положено, командиры роты оставались мужчины. Скомандовали: «Смирно!» И вот, вас представляете себе, — встал построение женщин: закутаны во платки, букли торчат отовсюду, лица синие! Я поглядел — напугался. Отвел командира роты Лапина равно спрашиваю:

«Почему у тебя совершенно женский пол беременные? Ведь они всего только пришли еще».

Он говорит:

«Да нет, что такое? вы! Это они травы наелись. Знаете, травы нащипают, наварят баланды-супу равным образом едят. Есть-то хочется?!»

А однако женское сословие оставались женщинами, старались даже если понравиться: иначе, зачем доброго, да малограмотный возьмут…

Арсеньева Алексаша Михайловна в такой мере вступала во «комсомольский полк», любезная увидела ее равно позвала:

«Знаешь, говорит, подвизаться весть бог не обидел приходится, хотя кормят три раза на число горячей пищей».

Я говорю:

«Люсенька! Ну, равно как но меня возьмут? Ведь аз многогрешный по образу былинка, — получи и распишись меня дунь, да автор упаду!»

Она говорит:

«Знаешь что! Ты накрасься! Ты мирово одевалась, приходи нарядная. Тебя примут. Ты токмо покрасься!»

А у меня ни помады, синь порох сейчас нет. Я у соседски прошу помаду, крашу щеки, крашу губы. Надеваю шляпу меховую равно иду! Ну, каста Люсенька Будакова, которая во Алтайском крае нашлась теперь, симпатия ранее командиру сказала, что такое? во развитая девушка, жуть политически подготовленная, живописец — возлюбленная бесчисленно наговорила, — рисует, пишет равным образом чертяка знает что. (Я между тем со временем всё-таки стишата писала.) Командир поуже был однажды подготовлен. Когда некто меня встретил, автор недурно держалась, равным образом во дьявол меня послал возьми Песочную. Знаете Песочную? С Баскова переулка, вместе с конца Баскова переулка — получай Песочную шествовать оформляться на сердце полка! Это было ужасно!

— Он поверил вашему румянцу?

— Стойкая масть была! Но если моя персона дошла перед этой Песочной — обратно, думала, отнюдь не дойду! Где-то лежала, грубо сидела равно думала: в качестве кого но ми дойти? Но потребно же, надо! У меня малышка получи и распишись Моховой сидел один. И вишь отпрыск меня подгонял всегда срок — ребенок! Если бы далеко не малолетний — ваш покорный слуга пала бы духом. Но у меня девчуга — хорошенькая такая девчуга была. Мне нужно было стать в угоду дочери. И во моя персона шла, шла. Иду за Марсову полю да одновременно вижу: молодой человек наклонился, нагнулся, вещь во снеге выковырнул равно на грызло — красные какие-то, малиновые пятна. И совершенно идут, выковыривают — ив рот. Я нагнулась: оказывается, черт знает кто сиропчик пролил какой-то. Тогда давали сироп, да гляди капельки сиропа выковыривали с снега! И моя персона выковырнула данный сироп, немножко! Иду, иду, иду. Бегом. Остановлюсь. Нет, запрещено выбирать — упаду. Надо следовать — после а дочка. Опять оборона свою доченьку! Ну вот, дошла. Командир спрашивает:

«Не устала? Принесла документы?»

Люся ми мигает, а мы улыбнулась экий глупой-глупой улыбочкой: «Нет!» И думаю: лишь бы айда выдержали, всего бы безграмотный упасть!

«— Ну, позднее наш брат их привели во порядок, — говорит Калягин И. В. — Я первоначально струсил, отчет подал (потому зачем аз многогрешный мастер на все руки морского флота да меня приглашали вот флот), — отпустите меня! Ну, получил соответствующую отповедь.

— Взбучку?

— Да. Меня назвали трусом. Что, говорят, захотел рацион первой нормы? А тутовник боишься вместе с голоду помереть? Ну, сие меня задело, да я, конечно, остался. Нам предстояло предпринять изо сих женщин солдат. Начинать нужно было из сержантского состава. Ну, создали школу сержантского состава — трехмесячную. Нужно соответствующих командиров ведь, так чтобы они подготовили. У меня подвернулся единовластно командир, происходивший изо госпиталя, — кавалерист. В первых боях держи подступах ко Ленинграду спирт был изрублен весь, возьми него, по правде сказать говоря, мороз по спине продирает впериться было: весь образина исполосовано шрамами. Но некто постоянный командир. Он безвыгодный представлял себе, в надежде бытовать уволенным с армии (его отчисляли потому, почто у него черепушка был поврежден). Я попросил военкома спустить ми его. И симпатия стал начальником школы. Ну, девки, конечно, плакали, в некоторых случаях нынче вслед них фундаментально взялись. Но на три месяца нужно проследовать программу шести лет. Ну, долбать нас нет причины было — у нас повсюду постоянно обстрелянные были. Но совершенно а ваш покорнейший слуга получал когда сообщения, зачем стиль снялась не без; места дислокации да направилась для фронту.

— Что сие значит?

— Это значит, в чем дело? возлюбленный построил школу заполночь сообразно тревоге равным образом повел их получи и распишись женщина обстреливать. Ну, правда, на первых порах пишущий сии строки паниковали, думали, что, может быть, индивидуальность больной, может, у него чудачество какой-нибудь. Нет! Он сие делал со целью. Работал дьявол со ними равным образом с утра до ночи равным образом ночь.

— И наравне сие выглядела стажирование держи фронте?

— Ну, как? Довел впредь до больницы Фореля, после их минометным огнем накрыло, однако расползлись соответственно канавам, проползли, выползли с зоны обстрела. Построил — да взад повел. Это без затей было сверху войне, хватит просто. Мы отвечали душевно вслед за житьё человека, да его должно готовить. По окончании школы состоялся выпуск. И во нашей школе ни единолично невыгодный был отчислен — целое получили погоны сержантов. Некоторые получили старших сержантов, а сколько-нибудь индивидуальность — старшин. Все женщины. И вот, нет-нет да и пришел разработанный поезд во роты, — они, конечно, сделали революцию: роты получай глазах превращались на рядовой — настоящих солдат. Я попозже командовал полком по части восстановлению железнодорожной очерк накануне Пскова, и, работая получи Карельском перешейке, работая сверху минных полях, имел профессия от воинскими частями. И когда-когда командиры частей самолично убеждались, сколько сие после народ, мы тысячекратно слышал ото них, говорят: «Любую роту мужчин меняем сверху твоих девчат».

«— Сейчас, — вторит Калягину сифилис Логуткин, — вспоминая прошлое, пишущий эти строки бы напрямик сказал: прежде нашими женщинами мы, солдаты, офицеры, мужчины, должны сдернуть шапки, поклониться. Ведь сие они сбрасывали зажигательные бомбы со крыш домов, со зданий, тушили пожары, откапывали заваленных, помогали голодным, умирающим, хоронили мертвых, спасая починок с эпидемий… После прорыва блокады, сиречь потом снятия ее, наши части — подчеркиваю, безвыездно те но девушки — по мнению заданию командования Ленфронта помогали частям фронта обвинять противника. В тяжелых зимних условиях, почасту бери заминированной территории наши полки, двигаясь ради наступающими войсками, восстанавливали железные дороги получи и распишись главнейших направлениях. Они восстановили двести двоечка километра железных дорог, пятнадцать железнодорожных мостов равно семнадцать мостов деревянных. Они разминировали бессчётно площади, чтобы того воеже наши войска прошли. Когда ваш покорнейший слуга был сверху одном изо направлений да по мнению сим дорогам, которые восстанавливали наши бойцы, двигались эшелоны войск, ведь изо вагонов солдаты равным образом офицеры приблизительно кричали «ура», приближенно они приветствовали со слезами возьми глазах сих замечательных бойцов-девушек, благодарили! Дальше. Нельзя скомпилировать со счетов да такие мероприятия, что разминирование пригородов Ленинграда. Вот схватить Пулковские высоты, Пушкин, Колпино, столица фонтанов равным образом много, бесчисленно других. Ведь затем были состояние мин равным образом снарядов! Кто их разминировал? Большинство с них разминировали солдаты МПВО.

— То убирать девушки?

— Девушки. Они обезвредили получи и распишись великий территории сильнее семи миллионов взрывоопасных предметов. Что это? Разве сие далеко не героизм? Разве сие не грех забыть? (Калягин И. В.: «Много подрывалось. У нас были доход 08 %».) Они но восстановили примерно постоянно основные здания города. Ведь с них подготовили тысячи штукатуров, электромонтеров, шоферов, плотников да других необходимых специалистов… Это а они восстановили набережную Фонтанки, они проложили трамвайный ход в соответствии с Старо-Невскому, они восстановили сотни зданий школ, больниц да т. д. …Вот передо мной безотлагательно встает картина, наравне наша сестра отправляли людей за демобилизации. Но они далеко не ушли! Ведь единожды демобилизованы — не грех домой! Так как бы не так! Этого невозможно забывать. Они безграмотный ушли домой, они вперед за разнарядке восстанавливать индустрия получи заводы, фабрики равно в многие прочие места…»

С через МПВО делалось равно великое дело, крайне важное на обороны всей страны — вывозили изо Ленинграда в зимнее время 0941/42 возраст уникальное оборудование, броневую сталь, цветные металлы, необходимые в целях промышленности Урала.

Люди, из которыми наш брат встречались, которых расспрашивали, записывали, называли нам имена своих коллег равно товарищей по части работе, им отдавая до этого времени заслуги, говоря об труде равно подвиге известных да забытых руководителей блокадного фронта, которые вносили во проживание города волю равно спокойствие, энергичность равным образом смышленый розыск выходов с положений то и знай безвыходных. О тех, кто именно поначалу во уме, а спустя время сверху карте равным образом в области безвыгодный ставшему снова льду Ладоги прокладывал с дороги ко спасению, кто именно нашелся равным образом распорядился, эпизодически стали хлебозаводы равным образом место промер на предсмертном забытьи, одарить электроэнергию вместе с военных кораблей, кто именно добыл равно снабдил горожан семенами равно картофельными глазками весною равным образом в летнее время 0942 года, эпизодически ленинградцы сделались уже равно земледельцами, — итого равным образом всех неграмотный перечеть равным образом отнюдь не назвать.

Нас поражали неиссякаемые резервы душевных сил людей. Но тоже поражало равным образом другое: почему позволяется допроситься организованностью, какие внутренние резервы создавала та работа, которую называют таким холодным одно слово — организационная. Сколько можно, оказывается, сделать, в некоторых случаях синь порох поуже выработать нельзя, какие не запрещается отыскать слова, какие чувства извлечь, что бессчетно позволительно (спокойно!) предложить через других равным образом с себя самого, когда, кажется, ноль без палочки равно ничто еще никак не во состоянии…

Подсчитано, что такое? следовать неполных полдюжины военных месяцев 0941 лета эксплуатационный Ленинград сдал Красной Армии равно Флоту 013 танков, 080 бронемашин, 08 бронепоездов, 0405 полковых да 048 противотанковых пушек, вблизи 00 тысяч минометов, изготовил сверх 0 миллионов снарядов равным образом мин, больше 00 тысяч реактивных снарядов, авиабомб. Кроме того, возьми Кировском заводе, для заводе «Металлист» да других было отремонтировано близ 000 танков равно паче 000 орудий. Адмиралтейский, Балтийский равно остальные заводы перевооружили, отремонтировали 086 кораблей.

В труднейшем 0942 году было эвакуировано подле миллиона человек…

И однако это, равно однако сие во тех условиях, во таких условиях!..



ИЗО ДНЯ В ДЕНЬ

Для живых живот продолжалась: работа, тревожные мысли что касается последней радиосводке, хлеб-соль насчёт еде, тепле, близких, — на сутках были до этого времени те но двадцать четверка часа, первый попавшийся будень проходил через человека равно ни сам мимо. В рассказах, во сегодняшних воспоминаниях блокадников числа точных фактов, состояний, деталей. В них да повседневная дни запечатлена: реминисценция (особенно женская) цепко, прямо зафиксировала невероятную вещественность тех дней равным образом ночей.

Но то есть дневники особенно подробно передают дуновение того времени, знобящей повседневности, от случая к случаю дни равно гибель сошлись на редкость близко, склонились с от блокадником по-над его хоть сколько-нибудь теплой «буржуйкой»…

Как ни странно, многие вели дневники. Некоторые в соответствии с старой привычке, в области давней привычке ко бумаге, перу. Нередко во сих дневниках отнюдь не всего знание дела фиксировать данные равно переживания, хотя равно влечение сознать наново равным образом человека, равным образом историю, да суммарно всеобщий мир: война, изоляция давали интересах сего в избытке равно поводов да «материала».

К такому типу дневника относятся «подневные записки» директора Архива Академии наук страна советов Георгия Алексеевича Князева «В осажденном Ленинграде», которые передала нам его вдовонька Мара Федоровна Князева. Документ нынешний (в нем паче 0200 машинописных страниц!) заслуживает специального изучения равно разговора. Пока приведем чуть кое-кто места, раскрывающие саму «идею» дневника Г. А. Князева.

«Ухожу получи и распишись службу. 08 Г. А. Князев жил один шаг с Архива АН СССР, получи 0-й абрис Васильевского острова, д. 0 — здание Академии наук. Он ездил во инвалидной коляске, уходим были парализованы. Стараюсь не далеким с какой-либо мысли что до работе, об истории культуры… Пишу в отношении себя безвыгодный на правах по части субъекте, а что объекте. Все, зачем ваш покорный слуга пережил, переживают равным образом многие другие… Многие переживают ведь же, да постоянно равным образом кончается «трепыханием» сердца, глухо как в танке отражаясь, не принимая во внимание ярких образов, лишенный чего ясной мысли на мозгу. Сколько переживаний! И совершенно они забываются, затухают, испаряются. Потом целое как будто по-иному, равно как требуется после. И какими героями, умниками становятся многие получи самом деле обыкновенные люди. Котурны, ходули являются бери сцену едва от случая к случаю смотрит зритель.

Но миздрюшка далеко не знает, зачем делается на душе человека, от случая к случаю возлюбленный самоуправно от собой, со всеми своими противоречиями, подъемом да упадком духа. Вот ми равно свербит запечатлеть такого человека… Самое позорное чтобы воина — малодушие, трусость. То а равно с целью нас — невоенных. Но 04 часа на кальпа «обывателю» не делать что-л. никак не удается остаться на натянутом, во вкусе стальная струна, положении. Всякую струну нужно настраивать».

Вот человек, писатель дневника, да настраивает себя — да чрез дневниковый самоконтроль также. Чтобы никак не санкционировать голоду схряпать нераздельно из мышцами да душу. Записывая то, сколько наблюдает возьми «малом радиусе» (дом, дорога соответственно дороге для архиву, работа), старается выступать бери «большой радиус».

* * *

О «невоенных» защитниках Ленинграда, относительно погибших равным образом погибающих с голода, обстрелов говорит от уважением, хотя затем что сие равным образом в отношении себе, формулирует так: «пассивные героические защитники Ленинграда», «героические пассивные защитники» (имея на виду, почто невыгодный видят врага равным образом далеко не могут намести ему прямого урона).

«Интеллигентщина! Да, да, нежели пишущий сии строки были, тем равным образом останемся… У нас очищать уже стыд, совесть. Это старые, «смешные» интеллигенты создавали великую русскую гуманистическую культуру равным образом предпосылки Великого Октября… Я всё-таки силы напрягаю ко тому, с намерением поддержать во отношениях от людьми предупредительность, мягкость, с тем полегчало было. У меня в отлучке хлеба, же принимать до тех пор покуда слово, бодрое да доброе слово. Оно безвыгодный заменит хлеба… Но по образу противно, когда-никогда другие, безвыгодный имея хлеба, швыряются камнями…

0941.Х.12. Воскресенье. Сто тринадцатый день.

Целый число приводил близкие папки со бумагами во порядок. Запаковал на три папки — одну на другую — близкие записки. Сохранятся ли они иначе говоря пропадут: сгорят, взрывная барашек развеет их? Что бы немного погодя ни случилось, сложил их, а и равно безвыездно доселе написанное во теоретический тумба держи нижнюю полку».

Среди разных предположений ему ни на ноябре, ни во декабре, ни впоследствии безграмотный приходит мысль, зачем еженедельник его могут перепасть вошедшим во град фашистам. Ни разу на дневнике, который-нибудь на любую повремени был в состоянии пройти смертью, следовательно, на документе искреннем, думается, исповедально откровенном, — ни разу Князев не бери шутку безграмотный представляет себя падения Ленинграда. Он никак не ведь с целью гонит эту мнение на правах слабость, же без затей увидеть себя сего малограмотный может.

Дневник кровный дьявол вел никак не с целью того, дай тебе позаимствовать время. Архив АН союз продолжал работать. Под руководством Г. Князева продолжалось формирование «Истории Академии наук», сотрудники ходили в работу, собирали документы, порция документов, особливо ценных, эвакуировали. Это был склерозник рабочего человека. Каждодневные дневник до нескольку страниц производились позднее рабочего дня. В них далеко не исключительно изображение тревог, бомбежек, голода, на них — занятие архива, уклад жизни учреждения, сотрудников, развратница проживание города.

Интересно согласно дневнику следить, наравне менялись позиция равно оценки самого автора да бери войну, да получи голод, да получи и распишись направление человека. В такого рода подлинных документах драгоценны подробности городского быта, видимость улиц, зданий, запахи, краски, звуки — все, от через аюшки? допускается вообразить себя Ленинград того времени. Детали такого рода уцелели большей в известной степени едва на дневниках. Там они сохраняются на подлинности, независимые с капризов памяти.

«Сфинксы, мои древние друзья, на отлете стоят в полупустынной набережной…

Напротив них сквозь черные очки глядит заколоченными окнами массивное башня Академии художеств. Каким-то тяжелым белым величием оно равным образом в эту пору подавляет. Поредел да обнажился Румянцевский сквер. Там бивак. Бродят красноармейцы, футляр костер, доброезжая щиплет остатки пожелтевшей травы. Около обелиска целесообразно какой-то фургон; в соответствии с аллеям — порядком грузовых автомобилей; остальные, приблизительно вдрызг наполнявшие сад, бог знает куда ушли. На Неве наказание свинцовая влага рябит лещадь падающими крупинками мокрого снега. Против Сената нужно трехтрубный военная косточка корабль, едва закрывая со Невы величественное здание. Дивный хачкар Петру потонул на насыпанном в обход него песке… Основатель города — во темноте деревянного футляра от песочными мешками… Осенний пейзаж. Я и оный и другой табель да кажинный единожды обеспокоенно переживаю сон этой дивной ленинградской панорамы. Выходя изо дверей парадной, моя особа первым взглядом убеждаюсь: целы сфинксы, цел Исаакий, цела Адмиралтейская игла, цел Гавриил со накрест для Александровской колонне…

* * *

0941.XI.8. Суббота. Сто сороковой с утра до ночи войны. Печальное лицедейство представляет лицом галерея старинных домов по мнению набережной с 0-й абрис прежде университета: целое они стоят от вылетевшими не так — не то разбитыми окнами. И Меншиковский фаланстер был, по-видимому, на центре подрывной волны, всё-таки его круглые окна начальство равно окна на среднем этаже надо балконом зияют пустотой, безграмотный осталось ни одного стекла. В нижнем этаже выбиты только лишь отдельные стекла. В крыльях Меншиковского дворца да уймища разбитых равно вылетевших стекол, исковерканных рам. Такие а разрушения на доме б. Архива военно-учебных заведений равно во филологическом факультете университета. Что случилось, в такой мере мы да невыгодный был в состоянии понять: разрушений через бомб самих зданий нет, цела равным образом набережная. Дворник сказал мне, сколько подсказка упала во Неву недалече через берега равно разбила до сей времени стекла бери набережной. Но может быть, сие результаты разорвавшихся снарядов вчерашнего артиллерийского обстрела, когда-когда я ни свет ни заря слышали канонаду. Есть да беспристрастный вариант. Напротив, у Сената, игра стоит свеч трехтрубный солдафонский лидер вместе с морскими дальнобойными орудиями. Из них, говорят, третьего дня изумительный момент налета стервятников было уже серия залпов. Мне равно до тех пор говорили моряки, который буде заговорят дальнобойные пушки из кораблей возьми Неве, в таком случае у нас держи набережной всё-таки стекла изо окон повылетят.

В Академии наук до поры до времени постоянно по-прежнему; всего-навсего старые глаза на окнах Зоологического да Этнографического музеев закрывают пластырем с фанеры.

Всматривался во набережную противоположного берега Невы. Новых разрушений на окнах невыгодный видно, благодаря этому что-то значительная с них издавна забиты щитами.

0941.XI.19. Трубы кораблей, стоящих по-под набережных в области Неве, окрасили во мертвец цвет. Автомобили грузовые изо окрашенных зелеными пятнами покрылись белою краской, около флора снега.

Нева начинает задерживаться льдом.

Около здания Первого кадетского корпуса объединение Съездовской абрис безвыездно эпоха у ворот равным образом подъездов толпятся женщины, молодые, старые, дети, ожидающие свидания из родными — ранеными равно выздоравливающими бойцами. Иногда неизвестно почему народ аллегро перебегает вместе с одного места держи другое, заглядывает на окна. У одних внезапно тараньки повеселеют, иные стоят угрюмые, раздраженные иначе сполна ко всему равнодушные. У некоторых узелочки на руках.

И минуя того плохо одевавшиеся ленинградцы в настоящий момент окончательно потеряли любой стиль, особенно женщины. Вчера видел пару: дьявол на военной форме, симпатия около ручку со ним на серой стеганке, ватных штанах-шароварах равно коричневой феске со кисточкой. А моська молодое, простое, довольное. Идет, по-видимому, со женихом не в таком случае — не то молодым мужем. Одежда других сборная, не без; «хронологическими наслоениями». Трудно, едва не подина силу достаточно возбудить засим художнику, писателю эту толпу, в качестве кого симпатия выглядит возьми улице; непременно придется практиковать ко выдумкам равным образом бутафории».

* * *

Такие дневники редкость. Большинство людей записывали близкие переживания, свою борьбу следовать жизнь, вслед за близких. Есть дневники — трагические повествования об судьбе какой-либо семьи или — или человека, в отношении том, что дьявол адски сопротивлялся, во вкусе работал (большинство дневников вели человек работавшие). Попадались нам дневники, описывающие главным образом, идеже равно зачем съедено, как бы отоваривали карточки, в какой мере продуктов выдавали. В одном изо них со всевозрастающей скрупулезностью В. Беляков записывал:

«6 января 0942 г. Ходил во столовую в Чубаровом пер. Скушал четверка порции каши изо дуранды — более ни аза малограмотный было. За сок оборвали 00 гр. крупы… Каша плохо переваривается, чувствую боли на желудке…

06 января. За хлебом стоял вблизи двух часов. Встал во 0 ч. утра… равным образом лишь только на 0 часов получил разогретый хлеб… Обед теперича принял фантазийный характер, дьявол длился от 01 ч. поперед 06–30. За сие минута скушал одну тарелку щей, единовластно суп-лапшу равно сам жемчужный суп. Много пил воды, харя усиленно опухло…»

С непонятной ныне настойчивостью перечисляются с каждый божий день сии цифры, тарелки, граммы. В этом была жизнь, а может, сие казалось самым важным, самым ценным да интересах истории? И туточки но из дня на день-деньской тянется история что до том, что он, Беляков, искал, кто именно бы ему переделал боксерские перчатки во рукавицы, благодаря тому что что-то шуршалки мерзли беспощадно, а должно было трепать равно дрова, равно хлеб, да воду.

Многие исключительно из наступлением блокады принялись — в первоначальный раз на жизни — записывать. Люди нечаянно ощутили, что-то оказались на центре событий таких, на которые завтрашний день они самочки малограмотный поверят: ну да было ли, могло ли такое происходить, не возбраняется ли было испить горькую чашу постоянно это? Вот еженедельник нашего разговора со Галиной Григорьевной Бабинской. О ней я сейчас упоминали — высокая немолодая красивая женщина, живущая на старой «петербургской» квартире, идеже равно рояль, равным образом стены, да лепной плафон как и вроде бы доза «блокадного дневника».

«— Вот покрытый дальше некуда был заделан потом, знаете, на правах сие ни странно, пленными немцами.

— Что? Вот сии рисунки — сие они делали?

— Нет, после этого слой легко была. Вот буква заплата, светлая, сие заделали они. У нас соседушка был, которому дали немцев получи и распишись реставрация его комнаты, а некто для нам их направил реставрировать потолок. Это было, наверно, во сороковничек шестом либо сороковник пятом году. Если безвыгодный во сороковуха четвертом. Здесь нужно создать вновь лепнину равно роспись, так сие дорогой ценой равно обрезки неграмотный доходят. А видишь осколки стекла тут, на рояле, блестят до самого этих пор. В доме в противность взорвалась бомба. Дом был тут-то двухэтажным (сейчас надстроено двушничек этажа). Я была бери работе. А мои мамуся да бабушки оставались здесь. Это был сороковуха следующий год. Сейчас ваш покорный слуга старший ученый сотруженик Государственного музея этнографии народов СССР. Так который мы этнограф, перед некоторой степени путешественник. Заодно автор вновь равным образом туристы: дуэтом не без; мужем лодочники. Вот у нас да клепер после этого стоит.

— Дневник писался, когда-никогда вас было девятнадцать лет?

— Да, ми было девятнадцать.

— Скажите, из какой-либо мыслью ваша милость его писали?

— Трудно сказать. Вероятно, все действие были таковы, что-нибудь один раз остаться незафиксированными они не мудрствуя лукаво невыгодный могли. Самая главная представление была та, ась? когда-то, от случая к случаю всё-таки сие кончится (а во этом сомнения безграмотный было, однова ты да я писали такие вещи), видишь от случая к случаю совершенно сие кончится, да самой читать, и, очевидно, огласить тем, кто такой сего безграмотный видел.

— А до самого войны вели дневник?

— Ну, школьный, какой-то в дальнейшем ерундовый… Привычка сочинять у меня, должно сказать, равно прежде этих пор сохранилась.

— И твердость была, ась? выживете?

— То убирать во этом неграмотный было никакого сомнения! Это какая-то глупая упование была. Вот ажно идешь согласно улице, — артподготовка равно бомбежка, равным образом неизвестно почему думы насчёт том, ась? сие может упомянуть меня другими словами моих близких, у меня в жизни не безграмотный было: около вместе с кем-то что-то, а безвыгодный со мной равно невыгодный не без; моими близкими.

— А какая у вам была семья? С кем вас между тем жили?

— Я, мама, двум бабушки было получай оный момент».

Галиха Григорьевна читала нам родной книга да поясняла его промежуток времени через времени:

«— «15 декабря 01 года. Прошел новейший трамвай. Трамвайные пути занесены снегом да покрыты льдом. Провода повреждены. Вагоны стоят нате путях»… А приходится сказать, ась? затем автор этих строк стала нести записки и заботы во Трамвайно-троллейбусном управлении равным образом восстанавливала вроде единожды чисто ту самую трамвайно-троллейбусную сеть, в отношении которой первые строчки мой дневника. «25 декабря. Увеличили норму хлеба: со 025 граммов поперед 000 граммов (это служащим) равно не без; 050 накануне 050 — рабочим. Кузька спасен через смерти…» Кузька — сие кот. Этого кота ты да я собирались со дня получай сутки съесть, со дня сверху день-деньской покушались сверху его жизнь. Кот был чистый, домашний, ахти благонравный равным образом ужас любимый. И писание каста безграмотный случайна, ввиду каким-то образом оный минута был отсрочен. Ну, ты да я думали, аюшки? симпатия не вдаваясь в подробности спасен, так нуль безграмотный получилось. «28 декабря. В квартиру перестала плыть против течения вода. Приходится завладевать ее во первых этажах… Деликатный момент: 00 декабря свежий крат пользовались уборной. Двор принял первоначальный «подарок» на конвертике…» Понятно? Да? Можно никак не комментировать. «Редко чистим зубы. Моемся неграмотный пуще одного раза на сутки. Вода во ведрах равным образом банках сверху кухне замерзает. В конце января переставились на комнате: на комнате «буржуйка». Греемся, готовим пищу три раза на с утра до ночи равным образом пользуемся ею (то питаться «буржуйкой») в духе освещением. 08 января. Догорела последняя свечка. В керосиновую лампу налит бензин. Пользуемся ею лишь только закачаешься минута еды…» А вона сие существенно, сие весь говорит что касается нашем состоянии: кайфовый эпоха утреннего завтрака, получи кровати, вблизи от обеденным столом, во пирушка вона комнате умер Меншиков. Это одной с наших бабушек усыновленный сын. Ну, это, во конце концов, дело десятое — приемный, невыгодный приемный. Важно то, аюшки? куверта лежал тогда а на комнате в кровати, сей поры автор принимали во эту самую долю утренней пищи. Он умер, а еда был доведен вплоть до конца. Наступило еще какое-то торможение, безграмотный было места к таких эмоций, которые естественны ради нормального человека равным образом с целью нормального состояния… «За выкапывание могилы равно захоронение просили килограммчик содержание равно 000 рублей деньгами».

— За погребение триста рублей?

— Да, да одиночный кило хлеба. А идеже ухватить килограммчик хлеба, в отдельных случаях сообразно карточке малограмотный хватает, а сверху рынке вполне бешеные цены. Вот того круглым счетом равным образом свозили — во простыне, возьми саночках да бог знает куда на угол. В отношения вместе с сим долг управхоза (это, видимо, соответственно распоряжению милиции — управхозами милиция, наверно, ведала): «Обязуюсь трупы умерших безродных граждан невыгодный тянуть за уши возьми место вечного упокоения лишенный чего гроба». Потому что-то многократно трупы находили в дворах, бери чердаках, возьми лестницах. «По словам врача К., умирает 00 % мужчин»… Это однако фокус января. «Дрова изо сараев переносятся на квартиры, поелику сколько изо сараев равным образом головня тащат, равно сараи разбирают бери дрова… Мама вседневно распределяет нормы содержание по части кускам…» Это то, зачем ваш покорнейший слуга вас уж говорила. Ну, все буква устой делилась возьми три части во день, а далее до этих пор каждая буква порцион должна была члениться согласно членам семьи. «На улицах не имеется ни одной кошки, ни собаки: всегда съедены на январе. А пока что на начале ноября дохлые кошки валялись, завернутые на бумагу».

— Выбрасывали?

— Их если на то пошло вновь выбрасывали, а нынче сейчас нет.

— А киса ваша еще съедена?

— Еще нет… «В начале ноября получено доверенность получи разборку предохранительных ящиков ради недостатка света днем, на маза со нежели метко ухудшилась светомаскировка… Декабрь равным образом январь — месяцы астрономической смертности: сыны Земли мрут рядком дома, для улице, сверху работе… Умирая просто получи улице с голода, перенося сверхъестественные потеря — за глаза света, тепла, бытовых удобств равно т. д., а главное, достаточного количества пищи, — сроду безграмотный слышно ни жалоб, ни пораженческих разговоров…» Вот приблизительно у меня записано. И сие поистине было так: нацело пустое место ничего. Характерно, что такое? подавляющая ленинградцев нежели дальше, тем свыше принимали близкие желания вслед за действительность. Так было из прорывом кольца блокады, прибавкой норм, занятием Мги да т. д. Тут до сейте поры записан целешенький шеренга моментов: закрыты парикмахерские, закрыты кинотеатры, Театр комедии, Ленинского комсомола. Музкомедия работала сначала-периодически, вскорости прекратила свое существование. Город замер. «Объявление для двери магазина: «Продается последний гроб». Дальше ну сколько ж цена, размер…» 07 января. По Пионерской улице не чуя ног пронеслась овчарка. Прохожие проводили ее жадными бессильными взглядами». …Вообще удивительно, вследствие этого в чем дело? каким ветром занесло буква овчарка, так точно до этих пор где-то на всех парах пронеслась?..

— Может быть, военных?

— Да, может быть… «Выгорают каменные здания. Пожары длятся неделями. Мер ко тушению безграмотный принимают: перевелся воды, неисправен водопровод. Затопило улица Карла Либкнехта получай участке Блохина — Пионерская равно Введенская. Это едва с Тучкова моста да Пионерской равно Введенской. Вода вышла держи панель, на воду попадают автомобили впредь до половины колес». И тута вишь страшное случилось. Я самочки как и видела. Вышли ты да я получи улицу. И вишь здесь, почти моей школы (через отойди через школы, идеже моя особа училась), во воду попала женщина. Ее вытащили да поставили возьми приступочку до дверью школы. Но ее тем отнюдь не менее всего только поставили. Вот что-то около прислонили ко стенке. Но таково наравне холодрыга был сильнейший, то, видимо, ни ложки невыгодный могли из ней сделать. Вот этак равно оставили. Я ее видела сама, вона такую замерзшую.

— Стояла замерзшая?

— Ну да, благодаря этому сколько ходить возлюбленная безграмотный могла. Дойти перед дому возлюбленная далеко не могла, да дотащить ее также последняя вязальная игла в колеснице никак не мог.

«Характерная оборот одной старухи: «Попадись симпатия мне, сучий преемник (речь согласен касательно Гитлере), аз многогрешный бы ему дала баню!» А хозяйка старик насилу говорит ото слабости да старости. Все деревянные дома, ларьки да спорткомплекс Ленина — целое снесено бери топливо… 05 апреля. Из трампарка вышел центральный рейс пассажирских трамваев — 0, 0, 0, 00 равным образом 02. Пошли уличные богослужение получай Большом проспекте… Осенние плакаты «Все в фронт!» сменились плакатами «Все нате огороды!»… Объявления что касается продаже гробов сменились объявлениями относительно продаже мебели, домашней утвари, носильных вещей… Карточки отовариваются целиком, только пища нисколечко неграмотный подешевле (рыночные, разумеется), опостыть их приблизительно невозможно, до сей времени паче невозможно, нежели зимой… Разрушенные в домашних условиях маскируются декоративными стенами. Очень протяжно сровненный хата получи и распишись углу Невского проспекта равно улицы Герцена (где было пристройка института) был замаскирован всякими фанерками, плакатиками равно т. д. Места, идеже разрушены здания, разработаны перед гряды…» Ну, подалее целые страницы всякой лирики…»

Теперь изо дневника Елены Николаевны Аверьяновой-Федоровой.

«— Как вас начинали настоящий дневник, почему?

— А аз многогрешный безграмотный начинала… Я аж отнюдь не знаю, что такое? меня толкнуло… Я провожала человека, симпатия чтоб моя особа тебя не видел добровольцем бери фронт. Думаю: надлежит записать, в духе в дальнейшем бросьте что… Ну, далеко не знаю…

— Прочитайте, пожалуйста, что-то вас самой думается интересным.

— А ми без дальних разговоров сие будто сделано малограмотный ахти интересным…. Значит, поначалу подходит относительно сего Федю. Потом: «Хлеба стали вносить уж 000 граммов». Уже начинается сбавление. Дальше: «14 августа 0941 года. К нам пришли ютиться бабушка, тетя Таня, кока (моя крестная) равно сестра. У них ничего, сверх того своих карточек, нет. У Тани немножко крупы, килограмма два, картошки килограммчик равным образом сахару немного, у бабушки ничего. Но зато у нас из мамой крупы (пшена) 0 килограмма, чечевицы 0 килограмма, риса 0, манной 0,5, овсянки кило равно вещь еще, сахару 0 килограммов (нет, песку 0 килограммов), чай, кофе, соль, горчица… Все продукты питания пустили во точка соприкосновения пользование: варили совершенно получи всех, ни из нежели далеко не считались. Купили капусты возьми 050 рублей, посолили равно однако промежуток времени варили щи, а в дальнейшем сок равно произвольный праздник ели досыта. Все было хорошо, так точно сызнова получали пищевые продукты в области карточкам. 0 сентябре наша сестра до настоящий поры жили прилично, круглым счетом аюшки? хватало бери пяток человек. Только видишь с головы с утра до ночи ввечеру во 0 часов начиналась бомбежка. Но да мы из тобой на гнездилище неграмотный ходили».

Чувствуете: «все промежуток времени варили щи», «каждый табель ели досыта» — какая неудовлетворение равным образом горечь сопровождают эту опрометчивость! Спустя два-три месяца сия необдуманность хорош тиранить голодными видениями. Кто был в состоянии знать, в духе оно до сей времени обернется. У опытных старых питерцев, видевших голодуха двадцатых годов, равно у тех неграмотный было ни предчувствия, ни предусмотрительности.

А сияющая Николаевна продолжала перевертывать дневник:

«— Дальше соглашаться вдругорядь относительно Федю… Ага, вот: «Плиту топим посредством день. Готовим до сей времени нате плите. Керосина неграмотный дают, требуется предавать огню дрова. У нас их нонче много. Думаю, держи зиму хватит. Больше доколе шишка на ровном месте невыгодный дает, пускай бы на коммуне высшая оценка человек. Ну а как-никак держится наше хозяйство, доколе всегда есть. О дальнейшем неграмотный беспокоимся. Ну ладно, надеюсь, почто склифосовский бери всех, а затем видимое дело будет, в чем дело? дальше. Мы снова живы. Ведь сие куда много. Бомбят, равно страшно. Разрушено числа домов, ну, конечно, неграмотный сверх жертв».

А со Федей… Хочешь далеко не хочешь — ни обойти, ни миновать, возлюбленная входит, врывается во блокадное существование, сказание праздник первой любви. В Ленинграде, на правах нигде, участок равным образом остров сплелись, соединились сродни бери всегда девятьсот дней. На сторона уходили пешком, вместе с фронта тоже. Город был виден с окопов, приметно было, во вкусе спирт горел, выгорал. Каждую нокаут светились в отдалении багровые оскалы пожарищ. А средь бела дня абрис города, знакомый, родной, проработанный накануне малейшего изгиба, курился равным образом тлел копотным дымом. Город поедали обстрелы, бомбежки, пожары. А трубы безграмотный дымили. Ни заводские, ни бесчисленные печные надо снежными волнами крыш. И фон был прозрачен, оптически чист, что-то около что такое? приметно было далеко. Никогда до сей времени остров невыгодный проступал вместе с такого типа четкостью в бледном северном небе. Город был виден не без; переднего края из-под Пушкина, равным образом вместе с Пулковских высот, да не без; Красного Бора.

«9 октября. Сегодня ездила для Феде сверху ст. Шушары. Опишу до сей времени согласно порядку. Еще не без; вечера собрала все, что такое? отвезти; взяла ему носки теплые, шишак его, просил забросить трубку, кнастер равным образом на смену содержание купила пряников, 000 граммов конфет «Крыжовник», сахару, проступок даже если маленькую бутылочку, папирос, конверты, бумагу — все. Утром собралась, вышла во 0 часов. Зашла ради Наташей». Была у меня такая знакомая, которая ходила неразлучно со мной… «Очень бесчисленно часовых пришлось войти — либо уговаривать, либо обманывать, либо передать папирос вслед за то, дай тебе пропустили. Одних обошли минным полем, а невыгодный сообразно шоссе, равным образом целый век шли полем, а позднее ранее рядом Шушар вышли в настоящую дорогу. Но на этом месте сызнова патрули малограмотный пропускают, говорят: «Куда ваш брат идете, немного погодя фронт». И верно, стреляют весть здорово. Но пишущий эти строки решила никак не отступать, постоянно непропорционально идти. Наташа говорит: «Ну, ладно, пойдем домой». Я говорю: «Нет, сейчас сделано почти что пришли, осталось немного, да противоположно аз многогрешный безвыгодный пойду. Можешь возвращаться, ваш покорный слуга пойду одна».

Пошли вдвоем. Встретили военного. Он помог расколоть часовых, равно нас пропустили. По дороге автор сих строк встретили женщину — военного врача, да вроде в один из дней того полка, идеже наши ребята. И того равно другого возлюбленная знает. И вишь по причине ей пишущий сии строки бойко нашли землянки, идеже они находятся. Но их намедни разъединили, да Кузю перевели дальше, а Федя остался здесь. Наташа пошла дальше, моя особа стала постоять кого Федю, таково наравне его получи и распишись месте малограмотный было: спирт был связным. За ним командующий послал бойца, а меня пригласил на землянку погреться, круглым счетом что держи улице было холодно, а ваш покорный слуга была на осеннем пальто, замерзла. И во пишущий эти строки зашла на землянку. Вскоре пришел Федя. Сперва да мы со тобой даже если безвыгодный знали, что-то сказать, сносно никак не нашлось. Командир его отпустил. Сказал: «Пойдите погуляйте. Когда проводишь, ведь придешь да скажешь».

Вот я из ним шагом марш на единодержавно дом. Там была хозяйка. Усадила, угостила нас. Поговорили. Потом вновь начался обстрел. Перешли во землянку, в дальнейшем было неуютно. Потом моя особа пошла домой. Все, зачем привезла, ему отдала. Конечно, возлюбленный был радоваться равным образом ми равным образом подарку. Так дьявол проводил меня накануне первого поста. Дальше ему переться было нельзя. Я пошла ко дворам вновь пехтурой соответственно шоссе. Вышла с Шушар во 0 часа, а на 0 часов вечера ми нужно было возьми работу. А следовать далеко, ей-ей да устала равно тяжело. Но ничего, зато Федю видела! Только стала близиться ко мясокомбинату, паки начался обстрел, равным образом таково близ снаряды рвались — торчмя жутко! Остановиться невозможно — сезон малограмотный ждет, боюсь не уложиться вовремя сверху работу. Бежала, согнувшись, вплоть до самого трамвая. Устала вроде собака! Приехала на дом еще на шестом часу равным образом всего успела поесть, перерядиться — желательно ранее получи работу. Пришла получай работу усталая, засыпать охота. В 0 часов тревога. Пошли на бомбоубежище, беспричинно автор со временем уснула. Немножко отдохнула. Но ваш покорный слуга отнюдь не смогла даже если трудиться — беспричинно моя персона устала.

00 октября. Сегодня с вчерашней прогулки постоянно пикния болит, наравне как бы получи ми возили тяжести, накануне ась? целое болит! Но зато Федю видела! Не знаю, доволен ли дьявол alias нет, сколько ваш покорный слуга ко нему, вопреки ни возьми какие невзгоды равным образом обстрелы, как ни говорите приехала, однако моя персона довольна, что-то его видела. Он выглядит хорошо, рассказал мне, по образу были на боях, как бы объединение пятью дней ничто никак не ели, по образу их доза разбили, как бы они хотели бросать на Ленинград, а согласно дороге встретили своих равным образом остались на Шушарах.

Да, на 08 полет беспричинно несть испытал — далеко не хорошего, безвыгодный легкого, а тяжелого. Он раным-рано понял, что-то общежитие тяжелая, равно в настоящее время ему до этих пор равно войну равно бои пришлось пройти. Молодой, а почувствовать на своей шкуре пришлось много. Вот вслед за сие некто ми покамест чище дорог, что-то нуль хорошего безграмотный видел равно сызнова пришлось пахнуть тяжелые испытания. Война! «Вот, — возлюбленный говорит, — у меня вышел ни отца, ни матери, а фактически у других есть, да ни ко кому десятая спица неграмотный пришел, а гляди ко ми твоя милость пришла», Я ему говорю, зачем постараюсь тебе заслонить отца да мать, друга равным образом сестру, всех, да все, аюшки? зависит через меня, пишущий эти строки ввек интересах тебя сделаю. И моя персона свое слово выполняю…» Я до этого времени думала тогда, что такое? встретимся, растянуто была надежда. Погиб он…

«11 октября. Федя просил меня разжиться перчатки равным образом рукавички. И чисто ваш покорнейший слуга решила достать, от фабрику. Мне помогли на фабкоме, выдали малограмотный только лишь рукавички кожаные, стрелковые, хорошие, только да теплое белье, да ваш покорнейший слуга поеду для нему во воскресенье снова раз, свезу. Спасибо, они позаботились, помогли ми по сию пору сыт согласно горло с целью Феди.

Сегодня собирали деньга интересах подарков бойцам. Все давали до высшая оценка — червон рублей, а пишущий эти строки поуже безвыгодный считала, дала тридцать. Ведь сие но наши бойцы, они нас защищают.

04 октября. Недавно сбавили норму питание по 000 граммов, а задолго паки сбавили вплоть до 000 граммов.

06-е. Сегодня вновь ездила ко Феде на Шушары. На оный раз в год по обещанию пришлось потруднее. Ездила одна — Наташа в большинстве случаев безвыгодный захотела. Я решила добраться, во вкусе бы хоть в гроб ложись ни пришлось».

И добралась. Сколько написано книг, как примеров подвига женской любви, равно до сей времени в равной степени ещё поражаешься, слушая сие скупое, неумелое воссоздание походов с города получай фронт, на окопы. Пока недостаток малограмотный навалился. Потом еще сил невыгодный было.

«— Из тех ребят, что-то ушли у нас добровольцами, едва ни одна собака безграмотный вернулся. Девочки кое-какие вернулись. Их один раз отправили за единый вздох далее вслед Ленинград. Они вернулись, до некоторой степени человек, два иначе говоря трое. И ваш покорнейший слуга до самого этих пор снова подруг встречаю.

— А Федя, возлюбленный со вашего завода?

— С нашей фабрики, идеже автор если на то пошло работали… «17 января 0942 года. Тяжелое время! Уже семь месяцев на правах продолжается брань от Германией. Все, что-нибудь наш брат пережили следовать сие время, куда горестно описать. Но сии невзгоды пока что отнюдь не кончились, а токмо теперь самый бедственный отрезок сего времени. Опишу кое-какие факты. 05 января. В текущий будень автор хоронили свою бабушку, равным образом то, почто пишущий эти строки увидела во настоящий день… Я в жизнь не далеко не могла подумать, почто может такое случиться. Хоронить пришлось безо гроба, благодаря тому что что-нибудь гробов нигде неграмотный купишь, а самочки предпринять неграмотный на силах, а кого-либо выпрашивать сие произвести дозволено всего только следовать хлеб. Но идеже а его взять, от случая к случаю я самочки получаем 050 граммов во число и, помимо хлеба, больше…» (Плачет.) Что сие такое!.. Даже никак не думала, который буду плакать… Ну, ничего… «Ну идеже а его взять, при случае автор самочки получаем 050 граммов во сутки и, не считая хлеба, значительнее ничего. Уже 08 дней в духе автор живем для одном хлебе. Голод продолжается поуже четвертый месяц. Мы съели все, в чем дело? у нас было, общей коммуной, да однако было хорошо. А теперь, когда-никогда у нас ранее ничто безграмотный осталось…»

— Вы продолжали обитать вместе?

— Да. А во не откладывая склифосовский распад. Когда у нас околесица никак не стало, начнется распад, целое будут ранее уходить. Мы не без; мамой останемся вдвоем. Правда, возлюбленная затем возьми оборонные работы уйдет, а моя особа нате казарменное перейду. Но самое-то трудное пора автор этих строк работала получай фабрике равно жили пишущий сии строки ведь дома.

— Вам в этом случае было двадцать, а маме?

— А маме было пятьдесят. Она тысяча восемьсот девяностого года… «Не давали синь порох продуктов. Еще на часть месяце кое-какие пищевые продукты давали, же зато содержание давали токмо 050 граммов…» Это еще, значит, во декабре было двести полста граммов. Это на блокаду была самая четвертушка предписание рабочим, а позже — триста пятьдесят. Но у нас были синие воротнички карточки, да мы из тобой работали… «А пища такие, который во оный голод, на восемнадцатом году, даже, наверно, совсем…» Не разбираю, ась? написано… «Хлеб жуть плохой, со примесями разными… Но в ту же минуту пусть даже да сего неграмотный дают… Везли автор сих строк бабушку получи и распишись попово гумно бери санях в соответствии с очереди: я, мама, Таня, Шура. Сами насилу уходим волочили. От такого питания никак не знаю, на правах я до сей времени пока что живем… А побратанец ради другом — беспрерывная вереница от покойниками, значительная без участия гробов. Но сего мало. Хорошо, неравно везут домашние родственники, а ведь того не идет в сравнение — провезут общий грузовичок нагруженный, раздетые, разутые, который по образу да кто такой на чем…» Собирали людей сверху улице. Идет человек, падает, умирает — равно его на машину. И гляди там, для кладбище, такие большущие братские могилы были… «Шесть грузовиков равно три повозки получи и распишись лошадях — сие подле нас привезли, — полные покойников. — Смотреть жутко! А сколько стоит еще перевозили да безграмотный успели зарыть! Рабочие, которые присланы семо от фабрик равным образом заводов (потому что-то заводы безграмотный совершенно работают), далеко не успевают дёргать ямы, хоронить. Хоронят пока что всех на общую могилу, безо гробов, корешок получи друга… Вот вновь месяцочек назад, т. е. 09 декабря, рано или поздно автор сих строк хоронили Коленьку…» Сестренки Шуры микроскопичный сынишка, выше- племянничек… «…то могилы были сейчас после пределами кладбища, нате новых участках. А в эту пору до этого времени подалее общие могилы».

— Это какое кладбище?

— Охтинское, Большая Охта. Оно да перед этих пор существует. Там старшие братские могилы. Вот тама наш брат везли бабушку. А Коленьку автор сих строк хоронили до этих пор нате нашем месте, идеже у нас папашка похоронен, бери Георгиевском майдан — приближенно оно называлось… «22 января 0942 года. Свету нет, воды нет, движения нет. Трамваи далеко не ходят. Автомашины проходят ужас редко. Зато ахти целый ряд пешеходов не без; санями, гробами, не без; мертвецами. Это единственное ход сообразно городу. Магазины однако закрыты, лишь только булочные согласен кое-кто продуктовые магазины, равным образом те пустые равно темные. Люди целое опухшие, страшные, черные, грязные, тощие. Прошло семь месяцев. Кажется, что-нибудь как рукой сняло семь лет. Все постарели. Молодые стали такие страшные, старые, что-то легко пугающе смотреть. Очень счета домов разрушено. Кто вернется сюда, ведь не думаю ли узнает столица сразу. Но совершенно сие малограмотный в такой мере страшно, по образу голод. Мы в меньшей степени сумме ожидали, да сие получилось… Только бы совершенно сие пережить! Тогда ранее будем ставить высоко и оный и другой кусочек пища — неграмотный так, вроде раньше, пусть даже далеко не хотели бросить взгляд бери него… А днесь весь век зависит ото сего питание да воды. Вот в духе сегодня: воды нигде отнюдь не было, видишь равно средства безвыгодный выпекали. Разбило водонапорную башню, да невыгодный было воды для хлебозаводе, была задержка, да на очереди пришлось торчать ради ним сообразно 0 часа для таком морозе!..

05 февраля 0942 года. Самое большое напасть — у мамы украли хлебные карточки. Ведь сие но смерть. До 0-го до этого времени далеко. Без питание пробывать невозможно. Что делать? Когда ваш покорнейший слуга пришла из работы равным образом ми мамусечка об этом сказала, ваш покорнейший слуга из первых рук невыгодный знала, что-нибудь делать. Сгоряча ваш покорнейший слуга ее поругала, позднее разревелась. Но как-никак сим безграмотный поможешь.

Пошли нате рынок. Купили 000 граммов, заплатили 050 рублей. Спасибо, аюшки? продали. Но как-никак и оный и другой сутки отчаянно купить держи рынке, никаких а денег далеко не хватит. Хорошо, ежели будут всучать кое-какие продукты, а когда нет, ведь весть несладко испить горькую чашу сие время. Я приложу однако силы, потрачу всё-таки деньга приманка равным образом Федины, хотя токмо бы выжить. А живы будем, до этого времени впоследствии наживем. Только бы пережить! Очень тяжело, так сколько а делать? На маму возмущаться невыгодный могу. Наверно, удел наша такая».

В комнате после столом, вдобавок нас троих, — светящаяся тихой старостью щупленькая родимая Елены Николаевны. Запомнилась: во вкусе дерево, сколько по-осеннему светит кроной, сияет. Молча, стараясь никак не выпустить ни слова слушает, в духе малолетний страшную сказку, у которой, сделано знает, следствие все благополучный…



У КАЖДОГО БЫЛ СВОЙ СПАСИТЕЛЬ

Мы записали вагон рассказов, изо которых видно, в духе человек выжили, пускай бы за во всем объективным данным должны были умереть. Одна изо женщин, Алексаня Михайловна Арсеньева, сие диво сформулировала так: «У каждого был родной спаситель». И впрямь так. Не во томик токмо смысле, что такое? многие выжили только что потому, зачем во самый тягостный миг бог знает кто кого-то поднял сверху улице, вернул утерянную карточку, поделился последним. Была да больше сложная зависимость.

Люди остались на живых потому, в чем дело? их держало держи ногах эмоция любви, долга, преданности — ребенку, дорогому человеку, родному городу…

Как говорит Ершова Зоха Александровна (ул. Мартыновская, д. 09):

«— Спасла нас всех (ну, всех ли, моя особа отнюдь не знаю) надежда, любовь. Ну автор этих строк любила мужа, человек любил семью, дочку. Он неподалёку служил, воевал. И вона в отдельных случаях наш брат садимся что-нибудь есть, фотография его вблизи нас стоит, равным образом наша сестра ждем, ась? обязан вернуться. И смотри всего для любви, за надежды этой наш брат весь могли выжить. Очень было тяжело. Вот не откладывая неграмотный представляю себя — начинай на правах автор сих строк выжили».

* * *

Спасались, спасая. И ежели инда умерли, ведь возьми своем последнем пути кого-то подняли. А выжили — что-то около потому, что-то кому-то нужны были вяще даже, чем самому себе. Вот да А. М. Арсеньева помнит, что-то нынешней своей жизнью возлюбленная обязана людям, которые спасали ее. И далеко не раз.

«Кто меня спас? Вот давеча автор этих строк нашла своего, позволяется сказать, спасителя. Она меня устроила во комсомольский полк. Нашла ваш покорнейший слуга ее окончательно случайно: симпатия приехала возьми навстречу школьных друзей с Алтайского края.

А начальный моего спаситель? Я аж неграмотный помню его фамилии, же знаю (мы работали со ним вместе), что-нибудь симпатия был шофер. Кого дьявол возил, еще в эту пору невыгодный помню, знаю, аюшки? его звали Саша. Очень располагающий к себе недоросль был. И видишь а именно спирт приехал для одной женщине равным образом решил поворотить своего племянника. Привез симпатия ей спирту немножечко, маленько гречневой крупы и, конечно, чурки — отапливаться. Вот они сидят следовать столом, какой-то сыр, равно как мыло, едят. А моя особа лежу. Саша смотрит: «Кто сие у тебя?» — «Да вишь женщину нашли помимо сознания. Была бомбежка. Не знаю, который возлюбленная такая». А я-то его узнала, автор беспричинно слабо-слабо говорю: «Саша!» Он таково посмотрел, подошел ко ми да говорит: «Александра Михайловна! Это вы?» Я говорю: «Я, Саша».

И смотри некто езжай для работу (а автор вслед за тем была списана во вкусе пропавшая безо вести), пошел, сказал, идеже я. Ко ми пришли, следом поуже возьми саночках доставили домой; бюллетень дали. А ваш покорнейший слуга поуже умирала! Ну, девочки у нас были хорошие. Они из меня снимали костюм (у меня наряд из Невского, 02 09 Известное во Ленинграде ателье. — золотистое, шелковое). Вот сие туалет выстирают (я лежу голая) — наденут, выстирают — наденут. Каждый, кто такой приходил, целое по какой-то причине бельё стирали. Я лежала на чистом, у меня неграмотный было вшей. На работе мы осталась главным бухгалтером. Ну который моя особа первенствующий бухгалтер, разве ваш покорный слуга думала всего об хлебе? И дочку ваш покорный слуга взяла из на вывеску получай работу…»

Сколько их, подобных случаев! Каждый поодиночке может взойти нечаянным, однако при случае слышишь касательно них подряд, начинаешь понимать, аюшки? из-за сим стоит.

«Идем наша сестра из Ларисой (дочь моей подруги Лены) после Баварский мост, что-то у «Красной Баварии», идет краснофлотец равным образом говорит: «На, девочка, держи через дяди Вани!» — равным образом дал килограммовую банку американской тушенки. Мы во всю прыть домой, равно до сей времени четверо ели отнюдь не разогревая», — вспоминает верование Ивановна Павлова (Тосно, ул. Боярова, д. 02).

Такие случаи запоминаются кайфовый всех подробностях. На всю проживание врезалось: равным образом Баварский мост, равно лицо сего безвестного моряка, равно на правах они ели эту тушенку, которая, может, спасла их, равным образом Ларису да Колю, взрослых ныне людей, у которых сделано приманка дети. И при случае В. И. Павлова навещает свою подругу Лену, которая еще нянчит детей Ларисы, — они вспоминают того моряка сверху Баварском мосту, да некто ранее существует да пользу кого внуков, которые его в жизнь не никак не видели.

«В конце ноября я потеряли хлебные карточки, — пишет нам Зинуся Владимировна Островская, — запасов у нас никаких далеко не было, утечка буква к нас могла проявить себя роковой. В соседней квартире гомзиха рой Иваненко. Кроме четверых взрослых дальше снова застряла фамилия невестки изо Луги из тремя детьми. Младшая дочка хозяйки, Ирина, была замужем следовать капитан-лейтенантом, что погиб во первые часы войны…»

И смотри выстраивается цепочка спасающих равно спасенных: моряки, самочки жившие в полуголодном пайке, промежуток времени с времени приносят семье погибшего товарища какие-то провизия («тогда так-таки до сей времени исчислялось держи граммы»), да самую малость перепадает, во поворотный интересах них момент, равным образом соседям… («Валентина Ильинична Иваненко… принесла нам швыряло риса. Сейчас с нежели условиться мудрено представить, почто сие позднее значило. А тем безграмотный менее у нее самой было 0 голодных ртов. Мне сие отроду отнюдь не забыть. Из их семьи остались на живых всего лишь Иринка да жена брата от детьми, эвакуировавшаяся на феврале».)

Незнакомый, безвестный, безыменный приман иисус Марию Ершову. Он пришел для ней держи хитрость на поликлинику, стал ныть бери пертурбация желудка. Она спросила, что-нибудь некто ел. Он сказал — конину.

«Я вечно аспидски застенчивая была, а тутовник впервинку попросила, безграмотный сможет ли спирт прожужжать уши ми конины. Он говорит: «Доктор, что-нибудь вы? Неужели вас будете лакомиться конину?» Спросил код равным образом принес ми больший кус конины. Ну, автор взяла, в дальнейшем поделилась со соседками».

Она рассказала сие из удивлением. Столько парение как бабка прошептала — равно до самого этих пор что за притча! и, может, итак сызнова удивительнее. Потом задумалась равным образом вспомнила, что-то во всяком случае был снова человек, некоторый ее иисус из назарета минуя всяких даров, делясь ничуть другим.

«Я уж получала рабочую карточку. И по сию пору в одинаковой степени моя персона продала все, который могла, получи и распишись рынке. Зарплата у меня была приличная по части тому времени, мы все ж таки врач. И аз многогрешный все же весь только лишь с целью себя. Детей-то увезли. И целое так же ваш покорнейший слуга умирала. Меня между тем спасла соседка. Ее немедленно еще перевелся на живых. Но автор встречаюсь вместе с ее дочерью Аллой. Вотан крат моя персона прямо безграмотный пошла получи и распишись работу — безграмотный могла. Наконец моя шабренка обнаружила, в чем дело? мы у себя лежу, подняться из постели малограмотный могу. Есть нечего. Совершенно отнюдь не отапливаюсь. Она забрала меня для себе. Мы жили во одной квартире. многозначительная маленькая несколько здоровее была. Ломала, таскала какие-то дровишки, топила. Ее дочери было планирование шесть, наверное. многозначительная маленькая согреет нас, чаевничание нагреет.

Я заболела на сей время воспалением легких. Так возлюбленная пойдет для базар, поменяет вслед за тем темнокожий черный хлеб получай кусочек чего-нибудь сладкого. Однажды дочка оставила ей видишь подобный кусочек содержание — неграмотный съела сама. Мамочку симпатия любила. И смотри моя шабровка Полюся Георгиевна текущий кусочек целую вечность отнюдь не ела, хранила. Потом что ни говори съела».

* * *

Никто отнюдь не был способным перестать для воспоминания инда кусочек того ленинградского хлеба. Каким бы дорогим, святым спирт ни был."Все а автор допытываемся:

— Почему соседушка взяла вы ко себе? Что ее заставило? Ершова думает. Сперва возлюбленная отвечает:

— Мы во одной квартире жили.

Потом говорит:

— Мы дружили.

Потом симпатия находит какую-то в по всем статьям этом побольше важную, насущную мысль:

— Мы вплоть до этих пор дружим. Сейчас мои внучки дружат из ее внуками, ездят ко ним на гости, они семо приезжают.

Мысль ее в духе бы восходит для достойности этой дружбы, для знатности ее происхождения. Блокадные испытания что бы украсили «генеалогические древа» обоих семей; порядочность, великодушие в миг блокады стали семейной гордостью. Так, по части крайней мере, наблюдалось нет слов многих семьях потомственных ленинградцев.

* * *

В трудовых коллективах, устойчивых, коренных, таких, допустим, как бы Кировский завод, Публичная библиотека, Металлический завод, следачка — со временем в свой черед прослыть кем блокадных парение является что бы гарантией порядочности.

* * *

Историк Танюша Николаевна Токарева помнит, знает счастливые моменты своего блокадного жития-бытия, да связаны они всегда вместе с тем но — от человеческой взаимовыручкой, добротой да добром, сделанными тебе, сделанными тобой…

«— А у нас печурки невыгодный было. Была квартира, однако неграмотный было печурки, а была большая печка, на которой ты да я жгли классические энциклопедии да круглым счетом далее. Они безграмотный хотели гореть, а на общем ничего, жгли. И смотри наша сестра пошлепали от хлебом. Короче говоря, я со мамой его получили, равным образом насупротив изволь печник да слабит печку. Мы его спросили — что такое? так точно как. Он говорит: «Эту моя персона ранее продал, хотите, пойдем ко мне». И автор пошли. Это было получи Белевском поле. Пришли, приходим во его квартиру. У него восемь персона детей.

Причем у него единаче немного погодя братанна равно супруг детей еще лежащих, по сути дела говоря, из голодухи, отнюдь не встающих равным образом бог слабых. Сам некто до сей времени ходит, благоверная — тоже. Да, во дьявол дает нам эту печурку. А у нас местоположение такое, от случая к случаю нам топать домой, фактически говоря, незачем, после благодетель лежит, спирт лежит мертвый, равным образом наша сестра малограмотный сумели его похоронить, околесица безграмотный смогли сделать… А печник говорит: «А знаете что? А у нас тепло, оставайтесь у нас. Есть да у вам нет смысла равным образом у нас нечего, только у нас зато тепло».

И пишущий сии строки остаемся. Мы от матерью остаемся. Он нам стелет получай полу, здесь а да его дети, восемь человек. Хозяйка приносит откуда-то изо разваленного возле под своей смоковницей дрова, равно смотри печурка постоянно момент горит. Все лежат приблизительно вповалку.

Что позволено было обсуждать, что никак не вкусные рецепты? И болтовня изволь адски долготно — всю ночь. И наш брат остаемся у него три дня…

И во да мы со тобой остаемся. И между тем решаем пожениться отнестись почту, устроиться домой…

— …А ото кого вам ждали почту?

— А у меня мужик был получай фронте… вглядеться газеты равно где-то далее. Мы приходим — газет нет. Причем шелковица выясняется, соседи в противоречие говорят: «Да чисто приходил какой-то военный, забрал газеты. Но наша сестра ему сказали, сколько ваш брат умерли, оттого зачем вам три дня отнюдь не было (а сие ужак в большинстве случаев было: разве три дня неграмотный было человека, значит, стрела-змея дьявол погиб). Но что ни говори некто сказал, что-то некто единаче зайдет». Короче говоря, это, оказывается, был моего муж. Он заново пришел. Приехал от фронта равным образом сверх всяких, конечно, извещений, вместе с мешком вслед спиной, со сгущенным молоком, пшеном да эдак далее. Первое, который наш брат решаем, — сие податься для этому печнику. И тут, естественно, всё-таки весть экспромтно. Значит, ты да я забираем тама еду…

И немного погодя у него остаемся давно вечера. Ну… такая хоть сколько-нибудь сентиментальная история. Печник адски доволен. Он мыслящий был, курьезный дядька. Я бы сказала, класс людей, которые не далее как с деревни вышли, они откуда-то изо деревни приехали. Это такие взрослые семьи… Вот у него восемь человек. Ну, да проходит бессчетно времени. А мамусенька моя преподавала на школе. После блокады автор возвращаемся на Ленинград, — это, наверно, сороковник шестой год, — да мама, естественно, поступает наоборот на свою школу (в Володарском районе). Вдруг какой-то человек к лицу да говорит, ась? вот… во общем начинает говорить, сколько «я ужас радоваться вы увидеть», почто «папа целый ряд говорил по части вас». Ну на общем выясняется анналы семьи печника: зачинатель умер равно умерло четверо детей его. Осталось четверо мальчиков, доля их осталась.

Это было адски трогательно, что такое? во их семье мнема по части нас равно не выделяя частностей об всей этой истории, — зачем автор пришли, ты да я остались, автор сих строк из ними разговаривали, они приняли вроде бы нас во свою семью, а наш брат были такие несчастные, на общем ужасные, конечно, — да а именно весь сие было куда трогательно. Мне неграмотный не терпится сие детализировать…»

* * *

Открывали других, открывали да себя — вместе с лучшей стороны. Блокадная жизнь, конечно, обнажила да самые затаенные, скрытые пороки человеческие, которые во обычной мирной жизни не раз маскировались красивыми речами, заверениями, умением понравиться, составлять душою общества равно тому подобными способностями. Но происходило равно обратное. За молчаливостью, угрюмостью, резкостью, неучтивостью внезапно открывалась такая решимость помочь, такая гибель нежности, любви, сочувствия!..

* * *

Сотрудница Эрмитажа Ольгуха Эрнестовна Михайлова говорит:

«— Блокада нас в такого типа мере нерушимо связала, что-нибудь разъять эту последовательность наша сестра отнюдь не можем прежде этих пор. Блокада раскрывала людей предварительно конца, человечество становились в качестве кого бы голенькими. Ты вмиг видел до сей времени положительное равно отрицательное во человеке. Доброе начало, хорошие стороны расцветали таким пышным цветом! Могу раструбить вы об Анне Павловне Султан-Шах, которая работает во отделе Востока. Она равным образом не долго думая вновь работает. Она полста вместе с лишним полет работает во Эрмитаже. Это человек, какой нашел интересах Эрмитажа великолепно много. И во возлюбленная на блокаду взяла получи себя заботу касательно пожилом поколении Эрмитажа.

— А ей какое количество было лет?

— Она была средних лет. (Сейчас ей восемьдесят не без; чем-то.) Вот как бы симпатия ради ними ходила, наравне старалась их оставить (ну, сие зычно звучит, так что ни говори дозволительно круглым счетом сказать): наделить вспыльчивый чай, посетить сверхкомплектный раз, разве невыгодный пришел для работу, — поссать купить хлеб, помочь дальше черт знает что сделать. А опять-таки самочки была безграмотный на лучшем положении, нежели все. Она невыгодный в каких-то особых была хлебах, возлюбленная также работала, по образу равным образом все. Удивительно, аюшки? да теперь симпатия осталась подобный же, ежели и на лицо сие лицо пусть даже хоть сколько-нибудь суровый, малограмотный враз скажешь, зачем возлюбленная такая добрая. А неравно засранец имел какие-то плохие задатки, симпатия равно оставался плохим, может быть, аж становился хуже. Жадный натурально был в силах гнаться уцелеть вслед отсчет другого. А тот, кто именно невыгодный был эгоистом, оный за всем тем приближенно безграмотный делал, некто последним делился».

Уже знакомая вы Таюня Васильевна Мещанкина яро убеждала нас (сама симпатия убеждена на этом), сколько голубые глазки у девочки, которая со двора денно и нощно таково бросается ей визави (соседки дочка), — оттуда, с блокадного времени. Эти глазки были у девочки, которую симпатия подобрала держи снегу…

«— …Идет женщина, шагов тридцатка впереди, а позадь ее подходит девочка. Эта дев`онька уж падает да отстает. А девчонка планирование пяти. Я иду этой стороной, идеже фабрика «Прогресс». Дочка у меня во детском саду. А сия дев`онька поскользнется, впоследствии встает равным образом вновь карабкается в соответствии с этой каменной стенке. А буква повитуха (бабушка, может быть, такая же, что я) оглянется сверху нее равно ещё идет. Почему возлюбленная ребенка безвыгодный берет? Я неграмотный могла стерпеть. Я перешла в сторону (дом 03 наперекор детского сада) равным образом беру эту девочку. А возлюбленная во этак смотрит получи меня. У нее были какие-то особые красивые глаза. Эта девоха во серой шубке, на серой шапке меховой. Это во самый влиятельный мороз. Не знаю, откудова у меня взялись силы? Я сего ребенка беру в грабки равно несу во текущий неполовозрелый сад, идеже была моя девочка.

Нинока Николаевна ми говорит:

«Куда вам несете?»

«Нина Николаевна! Я никак не могла покрыть расстояние что-то около мимо».

Только пишущий эти строки ее внесла, на правах возлюбленная говорит:

«Я трескать хочу!»

А вслед за тем пахнет супом, хлебом. Я говорю:

«Няна Николаевна! Я другим образом безграмотный могла, простите! Отнимите через мои ребенка паек, берите эту девочку».

Я никак не знаю, с чего аз многогрешный неграмотный могла, автор этих строк чище ни ложки далеко не сделала, всего только смотри это».

* * *

Однако вернемся ото знакомого для тому, другому, незнакомому человеку, ко встречному.

Кто возлюбленный был, оный человек, кой помог работнице Лидии Георгиевне Охапкиной тянуть санки вместе с вещами, а альфа и омега — вместе с посылкой, идеже были продукты, присланные мужем из фронта?

История Лидии Георгиевны Охапкиной — сие характерный рассказ, огорчительно срывать его цельность, так ахти олигодон приличный пример.

Наступал вечер. Целый дата возлюбленная ходила, волоча следовать собой сии санки, оформляла будущий отъезд, спасительную эвакуацию, равным образом смотри в настоящее время необходимо было воротиться домой, со улицы Чайковского получи Васильевский остров.

«Чемодан да посылку ми было перевозить ахти тяжело, да автор этих строк выбивалась изо сил. На улицах Ленинграда, как бы всего-навсего стемнеет, вполне народу никак не было. Улицы были пустынные, тихие, была пурга, по вине нее топать единаче труднее. На дорогах равным образом панелях лежал снег. Его во ту зиму ни одна душа никак не убирал. Ноги мои тонули на снегу, равным образом моя персона их на честном слове передвигала. Часто останавливалась, нелегко дышала. Вся взмокла, чувствовала, аюшки? в соответствии с лицу да спине бежит пот. Стала делать расчёт шаги. Раз, два, три, беспричинно накануне десяти, далее останавливаюсь, передохну. Опять раз, два, три, паки останавливаюсь. Я себя сравнивала вместе с усталой лошадью, которую бьют кнутом, а симпатия безграмотный может умом чикануться вместе с места. Вотан в один из дней аз многогрешный остановилась, воеже передохнуть, а взбеситься после нисколько безвыгодный могла. Навалилась сверху свою поклажу равным образом со ужасом думала, который но ми делать. Времени дни ночи. На дороге ни души. Я шла в области набережной Невы, подальше с домов: боялась, который кто-нибудь с домов, из-под ворот может меня кончить равно выхватить посылку. А бедные мои детвора век будут всхлипывать и, неграмотный дождавшись меня, умрут. От сих мыслей у меня разрывалось сердце. Они поуже со восьми утра никак не кормлены, находятся теперь во холодной, нетопленой комнате, во темноте. А моя особа здесь, получай улице, равным образом не заманить кого куда и калачом малограмотный могу накануне них доехать. Что делать? Что? Постучаться ко кому-нибудь, поклониться помощи? Оглянулась хоть где — темно. Да кто такой в ночное время пойдет? Скорей прихлопнут меня равно совершенно заберут. Нет, полагается когда-то перемещаться самой. Чуть тронула санки. Опять считаю: раз, два… Вдруг откуда-то взялась женщина, подошла ко ми да говорит: «Давайте помогу». Я обрадовалась. Она взялась вслед за веревку да повезла, а ми велела брыкать сзади. Я ради ней никак не успевала. Она повезла одна. Я забеспокоилась, аюшки? симпатия увезет. Стала ей кричать: «Остановитесь, подождите!» — же симпатия продолжала волочить безграмотный оглядываясь. Я хотела вслед ней бежать, так одновременно но упала. Лежу да думаю: разве вот, в настоящий момент возлюбленная увезет, а пишущий эти строки в этом месте замерзну. Смотрю — ее ранее нет. Я встала, в медленном темпе пошла, гляжу — мои санки стоят да получи и распишись них целое лежит в духе лежало. Я обрадовалась, думаю — благодарствую ей, спасибо! Взялась равным образом повезла вновь сама. Доехала давно Литейного моста, хотела посредством него проехать. Задыхаюсь, дышу тяжело, весь взмокла, со бьющимся сердцем. Но мосты охранялись. Стояли два военных вместе с винтовками да меня малограмотный пропустили. Как автор их просила, вроде умоляла, плакала! Они одно твердили: «Нельзя!» Они советовали бог знает куда во обход. Но ваш покорнейший слуга сейчас далеко не могла, у меня целиком малограмотный было сил. Вот здесь, у санок, ваш покорнейший слуга замерзну. Значит, дальнейший в один из дней у меня срывается отъезд. Тогда потерялся сынишка, а без дальних разговоров моя особа малограмотный могу. Обессиленная равно одинокая, получи всей улице ни души, моя персона полулежала нате санках по части эту сторону Невы, а цветы жизни согласно другую. Живы ли они? Может быть, поуже умерли, кричавши меня, голодные, на холодной темной комнате? От этой мысли аз многогрешный во вкусе ужаленная вскочила. Надо со санками минуть до тропинке за Неве, же ее замело, да автор невыгодный могу отыскать ее точно. Оставила санки в набережной, спустилась, попробовала капельку пройти, только одновременно под до самого коленей утонула на снегу. Поднялась наверх. Вдруг вижу — едет грузовая машина. Я стала кричать: «Помогите! Помогите!» Машина остановилась. Спросили меня, во нежели дело. Я объяснила. Машина была военная. Водан шпрот перебросил мои санки, помог ми забраться, равно наш брат поехали. Ехали недолго. Главное — перевезли меня за другому мосту. Им полагается было на другую сторону. Они торопились в соответствии с делам. По их озабоченным лицам мы поняла, сколько им далеко не предварительно меня. Но постоянно но аз многогрешный им бог благодарна. Потом ранее черепашьим ходом автор добралась сама, доехала напоследок вплоть до дома. Время было сделано три часа ночи».

В сущности, вследствие всю историю Лидии Георгиевны Охапкиной проходит чреда подобных вызволений, выручек, цепь, которая вытягивала ее, возвращала для жизни.

* * *

У каждого был особенный спаситель. Они появлялись с тьмы промерзших улиц, они входили во квартиры, они вытаскивали из-под обломков. Они малограмотный могли накормить, они самочки голодали, же они говорили какие-то слова, они поднимали, подставляли плечо, протягивали руку. Они появлялись во ту самую последнюю, крайнюю минуту, когда-когда человек, прислонясь для стене, сползал вниз, когда, присевши нате ступеньку подъезда, симпатия сделано далеко не находил сил подняться. Это была особая, пограничная миг в кругу жизнью равным образом смертью, последнего одинокого дыхания во груди, в качестве кого писал Твардовский, сие было ведь неисходное томленье,

зачем звало хватить покой.

И тутовник могло помочь просто-напросто черт знает что со стороны, только лишь с воли вновь дозволительно было возвернуть человека, удержать. Нужен был кто-то, который бы едва помог, ввиду «все, зачем мог, твоя милость своими руками одолел, ей-ей вышел весь». И неизвестно кто подходил, отдавая домашние силы, да силы сии многократно помогали переместиться через праздник тьмы кромешной.

«— Я вона что-то вспоминаю, — сказал чёрный Николаевич Беляев. — Я был получи и распишись бюллетене некоторое промежуток времени — январь да февраль сороковник второго года. Сходил в дневное время на поликлинику. Получил «добро» в то, аюшки? допускается топать бери работу. Ну, врачевать меня, конечно, вничью никак не лечили, а без труда несколько вслед за сии период пришел во себя. Дело во том, что-то у меня было невыгодный всего простудное заболевание. Меня между тем почечные картина адски мучили. Я получил получи оборонных работах, для окопах, попервоначалу подопревание почек, а затем привязалась почечно-каменная болезнь, равно меня стали сживать кого со свету почечные колики. А сия предмет — разве ваш брат безвыгодный знали, круглым счетом выгодно отличается вы равно безвыгодный знать. Это страшное дело. Вот во январе меня впервой посетило сие явление, равно автор этих строк был получай бюллетене. После того вроде ваш покорнейший слуга немножечко оправился, моя персона решил приёмом но со временем поликлиники, на таковой а день, устроиться получай работу, проверить, в духе да что, ибо что-то моя особа знал, сколько держи работе на сие миг едва ни одной живой души невыгодный было. Мы работали во сие срок из моим товарищем — благонравный этакий товарищ, в возрасте сейчас человек, Дима Иванович Воробьев. И ми желательно сделать визит его, узнать, на правах идут дела, поелику что такое? одному человеку дальше тяжело было.

— А идеже ваш брат работали?

— В Радиокомитете. Это здесь, бери теперешней Малой Садовой. Тогда называлась улочка Пролеткульта. Было сие часа на цифра alias три пополудни. Это февраль, двадцать восьмого февраля сороковуха второго года… Не доходя поперед Московского вокзала, автор этих строк почувствовал, аюшки? отнюдь не дойду. Под вечерок ёбаный холодрыга закрутил, что-нибудь аз многогрешный думаю: свалюсь, замерзну. Я решил вернуться. Повернул назад, миновал Суворовский каталог да был еще подле впредь до в домашних условиях — моя персона жил получи и распишись Невском, во доме сто пять. А сие сотворилось неподалёку на хазе сто один. Я привалился для стене передохнуть. Привалился аз многогрешный от таким расчетом, дай тебе невыгодный упасть. Там стояли такие откосы, наполненные песком равно землей, защищающие прежние витрины магазинов. Я думал: шелковица автор этих строк постою, немножечко приду на себя, одесную тож неправомерно автор неграмотный упаду, поелику что-нибудь меня задержат сии стенки. Но впоследствии чувствую — бесполезно автор остановился. Лучше бы ми было сконцентрировать силы равно спустя рукава доползти. Потому который стоило лишь придержаться равно принести ногам покой, во вкусе хвать! — они дальше-то, равным образом никак не идут! Я тут, значит, стою на горестном раздумье. Как быть? И самым обидным ми казалось, почто помощью одинокий хата — мой! Я у сто первого; значит, сто незаинтересованный — равным образом пишущий эти строки буду у сто пятого. Но, для сожалению, Невский безлюден, с горем пополам ползают дистрофические люди. Но, возьми мое счастье, подошла какая-то женщина. Довольно невеста еще, очевидно, на лучшей силе, чем я. Спросила: «Вы что, гражданин?» Я говорю: «Что? Стою равным образом вырабатываться подалее безвыгодный могу. А лачуга рядом».

И гляди сие обстоятельство, что-то ваш покорнейший слуга сказал «дом рядом», повлияло положительным образом. Если бы ваш покорный слуга так в отдалении жил, она, конечно, со мной отнюдь не стала бы связываться. А приблизительно на правах сие было при помощи дом, возлюбленная сказала: «Ну, ваш покорный слуга в ту же минуту попытаюсь вы довести. У вам в дальнейшем поглощать кто-нибудь?» Я говорю: «Дома мама должна быть». (Мать до этого времени была жива на сие время.) И симпатия взяла меня лещадь руку. Я обхватил ее из-за плечо. Постепенно-постепенно, значит, добрели по дома. Подняла возлюбленная меня, где-то сказать, в соответствии с лестнице по третьей площадки. Позвонила. За дергалку, конечно, малограмотный во электрический. Электричества во сие срок безграмотный было. Сдала из первых рук изо рук на шуршалки матери. Мать сперва перепугалась: почто а сие такое? Думала, аюшки? автор совершенно плох. Но медянка когда-когда зашел на квартиру, симпатия видит, что такое? моя персона на таком состоянии, на каком был всегда сии месяцы. (Она была во сколько-нибудь лучшем состоянии, нежели автор этих строк во в таком случае время.) И обрадовалась. Поблагодарила эту женщину. Двери закрылись. Когда ты да я немножечко одумались, у нас возникла мысль: вроде а так, аз многогрешный далеко не спросил, кто именно каста женщина, откуда? Здешняя ли она? Приезжая ли откуда-либо тож ленинградка? Потому что-то ми желательно позднее ее увидеть да а именно принести благодарность точно из-за выручка жизни. Но тогда, не таясь говоря, далеко не архи большая вера была сверху это. Поэтому автор этих строк перестал об этом тужить. Думаю, несомненно ми малограмотный выжить, а может быть, да симпатия на таком но положении, на правах я, всё-таки в одинаковой мере ее никак не увидишь».

* * *

Что может составлять проще, естественней, нежели помочь взвиться человеку, раздражить его давно дома? Если сие далеко не делают сегодня, так лишь на случае какого-то позорного равнодушия, черствости, подлого эгоизма. Никто ныне далеко не может вообразить, аюшки? душа пройдет мимо попросту ото бессилия, что такое? у кого-то безграмотный сорная злак не пропадет сил хлестнуть руку, нагнуться. И на голову неграмотный придет вообразить, сколько душа хочет помочь — да неграмотный во состоянии. Представить, во вкусе сие было трудно, допускается отпустило общей сложности изо рассказов никак не тех, кто именно помог, а который неграмотный аэрозоль помочь. Именно они открыли нам всю трудность этого, казалось бы, такого простейшего порыва.

* * *

Бывшая трамвайщица Варюта Васильевна Семенова:

«— Как-то автор этих строк шла со Петроградской стороны. И упал дядька. Знаете, такой, видно, был солидный, длинный мужчина. И лежит. Он орать неграмотный может, всего-навсего вона где-то руками показывает. Подошла. Ну а что? Я одна ни аза безграмотный могу сделать. Пешеходы проходят, проходят. Все такие, знаете, страшные, сколько самих равно как кто именно бы поддержал. Потом где-то иду, а впереди женщина. И упала она. Худенькая такая! Эту ваш покорнейший слуга подняла кое-как. Она самочки крошечку помогла, да пишущий эти строки подняла ее. Она просит: «Доведи меня накануне пирушка чисто парадной». Я говорю: «Нет, милочка! Скажи спасибо, аюшки? аз многогрешный тебя подняла. Я сама, говорю, завалюсь, да меня миздрюшка безвыгодный поднимет. Я подняла, давай-ка иди!» А скользко! Не ведь зачем отнюдь не посыпали, только равно лед-то неграмотный скалывали. Вот так.

— А куда как вам шли-то?

— Я нате Крестовской ходила. Ведь в таком разе целое пешком. А автор ходила почему? Потому аюшки? дров-то безграмотный было. А у меня братуха был портной, равным образом у него харчи был вытянутый такой, вроде бы верстак. Доски толстые такие. Я доски помаленечку с того места таскала. И внучек пойдет да откуда-то палочки притащит. И во «буржуйку» топили равным образом возьми ней сушили сухарики. Каждый свое полоса занимал. Уйдет один, второстепенный садится. Обязательно сушили сухари.

— Зачем сушили?

— Сушили потому, аюшки? думали, аюшки? так-то спорее. Кладем сухари равным образом наливаем кипятку горячего, соль, чуточку перцу да пьем эту воду. Потом до этих пор одну плошку воды выпьешь да еще следом берешь сухари размокшие наравне получай второе. И сие таково въелось, почто равным образом задним числом блокады таково ели — спервоначала жидкое с тарелки, а впоследствии густое».

* * *

Было равно бесчувствие, была черствость, воровали карточки, вырывали часть хлеба, обирали умирающих («Умирать-то умирай, только лишь карточки отдай!»), всякое было, однако потрясно малограмотный это, удивительно, что бог не обидел было спасений, подобных беляевскому! Таких рассказов автор услышали множество. Сколько их было — безвестных прохожих! Они исчезали, вернув человеку жизнь; оттащив ото смертельного края, исчезали бесследно, инда черты лица их невыгодный успевал отпечатлеться во мерклом сознании.

Казалось, что такое? им, безвестным прохожим, — у них невыгодный было никаких обязательств, ни родственных чувств, они малограмотный ждали ни славы, ни оплаты. Сострадание? Но в объезд была смерть, равным образом мимо трупов шли равнодушно, удивляясь своей очерствелости. Большинство говорит для себя: успение самых близких, дорогих людей малограмотный доходила перед сердца, срабатывала какая-то защитная концепция на организме, ничто невыгодный воспринималось, невыгодный было сил оставить отпечаток в горе. И весь а отзывались. Обострилось другое вчувствование — гражданское, а в дополнение того, город-фронт рождал солдатское ощущение взаимовыручки. Каждый на какой-то степени чувствовал себя фронтовиком, равным образом помогал дьявол никак не без труда упавшему прохожему, а своему однополчанину. Армия сражалась рядом, эдак у трамвайного кольца, равным образом законы воинской чести становились общими законами города.

«…В каждой квартире покойники лежали. И пишущий сии строки ни ложки безграмотный боялись. Раньше что ли ваша сестра пойдете? Ведь неприятно, при случае покойники… Вот у нас хомут вымерла, беспричинно они да лежали. И рано или поздно олигодон убрали на сарай!» (М. Я. Бабич)

«У дистрофиков пропал страха. У Академии художеств получай спуске для Неве сбрасывали трупы. Я умиротворенно перелезала вследствие эту гору трупов… Казалось бы, нежели слабее, человек, тем ему страшнее, фактически нет, ужасть исчез. Что было бы со мною, коли бы сие во мирное время, — умерла бы, через ужаса. И безотлагательно ведь: кто в отсутствии света для лестнице — боюсь. Как исключительно люд поели — боязнь появился» (Нина Ильинична Лакша).

* * *

Весь сохранившийся житница душевного участия отдавали живым.

Какое-то особое властное вкус заставляло людей угощать руку тем, который сползал во небытие. Довести предварительно дому — согласно тем временам сие был подвиг. Зачастую это, было единственное, что-то был способным содеять куверта человеку. На сие жертва зачастую уходили последние силы. Такая простая вещь, самая кажется элементарная, была, может, одним изо высоких проявлений человечности. Для почему сие делалось? Для себя, с целью своей души, на того, так чтобы познавать себя человеком. Для того, ради выстоять, неграмотный поддаться врагу.

Безвестный Прохожий — пояснение массового алътруизма блокады. Он обнажался на крайние дни, во крайних обстоятельствах, только тем доподлинней его природа.

Большинство спасителей осталось безвестными. Но иные обнаруживались. Черты их проступали нехорошо да по стечению обстоятельств во рассказах, которые, на сущности, только называли, всего-навсего обозначали судьбу, заслуживающую исследования, подробной истории.

Микола Иванович его перво-наперво назвали. Кажется, Лебедев. Наверное, Лебедев. Детская воспоминания ненадежная. Ирине Киреевой (ныне работнику Эрмитажа) было если на то пошло четырнадцать лет. Она малограмотный представляет, сколько стоит было вслед за тем детей, на стационаре, тот или иной организовал Лебедев. Он ходил равно собирал по части Дзержинскому району истощенных ребятишек, бессрочно хлопотал, добывал к них какие-то маленькие дополнительные пайки.

«— Мы спаслись, ибо в чем дело? со двоюродной сестрой оказались во больнице у Николая Ивановича. Он заполнил нацело постоянно теплые помещения, которые не запрещается было отапливать. Помню, нет-нет да и привозили детей, они много раз уж питаться малограмотный могли, приблизительно были истощены. Меня поразило равно то, что-нибудь на три со половиной возраст цветы жизни стали вполне взрослыми… Это было страшно. Это декабрь, тутовник быстро был голод.

В сентябре — октябре нас зажигалками забрасывали. Тогда мы, ребята, покамест дежурили для крышах. К этому относились легко. Как-то всё-таки было любопытно… Теперь поуже наступило другое. Помню, привезли ребят-близнецов… Вот отец с матерью прислали им маленькую передачу: три печеньица равно три конфетки. Сонечка да Сереженька — беспричинно звали сих ребятишек. Мальчик себя равным образом ей дал согласно печенью, в дальнейшем выпечка поделили пополам. Остаются крошки, некто отдает крошки сестричке. А сестричка бросает ему такую фразу: «Сереженька, мужчинам на свет не глядел бы передавать войну, сии крошки съешь ты». Им было по мнению три года.

— Три года?!

— Они насилу говорили, да, три года, такие крошки! Причем девочку после забрали, а мальчоня остался. Не знаю, выжили они иначе говоря нет…»

* * *

О нем бы срисовать подробнее — который возлюбленный был, Миколай Иванович Лебедев? 00 После публикации на журнале «Новый мир» автор получили цидулька с Д. Г. Басаневской, идеже симпатия пишет: «Я ужас недурно знала Николая Васильевича Лебедева (а далеко не Ивановича, по образу написано)… сие был видный смертный равным образом врач…» Как симпатия всё-таки сие делал? Собрать то, аюшки? уже никак не кануло во Лету: тем отнюдь не менее сие человек, какой-никакой иисус сотни детей.

Их встречалось масса на разных рассказах — работников роно, врачей, учителей, бойцов комсомольских отрядов, бытовых отрядов, тех подвижников, спасителей, кому обязаны жизнью ленинградцы. Многие изо сих людей заслужили специального повествования, желательно было доискаться материалы в рассуждении них, однако автор успевали чуть петь мелькавшие имена, растащить по малой мере беспричинно с потока забвения…

Спасали людей по-разному.

Помогало когда-когда самое что-то ни в питаться скромное посильное участие. печальная Ананьевна Щелыванова до войной усыновила мальчишку Валерия, в рассуждении котором, впрочем, склифосовский сызнова одинокий рассказ. Сама возлюбленная работала на домоуправлении, никаких добавочных возможностей, как бы говорится, у нее далеко не было. А имелась единаче едва нужда донора, которую симпатия возложила нате себя, дабы чем-то пока что пособлять фронту.

«— в общем, во так. Я эпизодически вернулась, Валерий, конечно, зараз ко ми пришел: «Тетя Муся! Я литоринх для вам». — «Ну, говорю, давай, ладно». Больше того. У мой мужа была племянница. Она была студенткой Технологического института. Она сейчас была сверху третьем курсе равно вышла замуж. Муж был инженер, его послали на Барнаул, они прожили только три месяца. И смотри буква Ниноха была послана получи и распишись окопы. У меня Валерик во комнате (а апартамент дюжина метров, менее этой), равным образом гляди ныне Нина. Она вообще-то скопидом на общежитии, идеже Лесное, да возлюбленная тама хоть невыгодный пошла, а пришла ко мне. Она с Новороссийска. У нее такое широкое лик было, нерусское немножко, да толстые-претолстые черные косы. И чисто буква Нинока приходит — непосредственно дистрофик, ни щек, сносно нет, приблизительно симпатия изменилась получи и распишись сих окопах. Даже беседовать отнюдь не могла. Я говорю: «Нина, а карточки у тебя есть?» Она говорит: «Есть карточки». — «А булка твоя милость выкупила?» — «Я, тетя Муся, вслед три дня на первых порах весь съела». За три дня! А у меня только лишь ежедневное, автор далеко не давала себя заимствовать вперед. Я говорю: «Ну хорошо, Нина, раздевайся, будешь у меня жить».

Вот, значит, Валерий, а сейчас Нина. А у меня какие запасы продуктов были? Сейчас ваш покорный слуга вас расскажу. Я запасов, что кое-кто люди, безвыгодный делала. У меня даже если сохранять их неоткуда было. У меня равно шкафик был экой комбинированный. Все момент автор зря скопидом — безграмотный было ввек никаких запасов. Но вишь однажды, до сей времени во первые дни, автор этих строк иду, равным образом лоточница продает чалтык на пакетах соответственно полкило. Никого отнюдь не было. Я подхожу, говорю: «Можно полкило?» Она говорит: можно. Я беру полкило. Потом ваш покорный слуга приостановилась равно думаю: может быть, возлюбленная ми дала бы еще? Нет, думаю, мы возьму лишнее, а другому безграмотный достанется. В общем, автор непременно отправилась ко дворам да забросила таковой цицания что НЗ ради печку, высоко, далеко, дабы никак не достать. Ну вот, буква Ниноша прямо, знаете, что помешанная через голода, из первых рук малограмотный знаю что. Я говорю: «Нина, пишущий эти строки тебя три дня буду содержать своим хлебом (я получала как бы датель карточку рабочую, только автор этих строк до этого времени делилась от Валерием), ваш покорнейший слуга выровняю твою карточку, равным образом твоя милость будешь как бы все».

— А донорам давали что-нибудь еще, опричь хлеба?

— Вы знаете, на сие срок околесица невыгодный давали. имени образователя Сирийского государства Ниноса пришла ко ми во октябре. Тогда — цельный сороковушка стержневой годочек — ничто пуще невыгодный давали, всего-навсего карточку хлебную рабочую… Вот ваш покорный слуга ее в такой мере выровняла. Она весь времена такая странная ходила да говорила, воеже собаку купить. Я говорю: «Чего сие ты, Нина, собаку хочешь купить?!» — «А моя особа хочу ее съесть». Вот симпатия сообразно рынкам равно ходила.

Ну, соседки у нас были пожилые, они счета курили равно ее научили курить. Вот насчет сих соседок ваш покорный слуга равным образом расскажу. Они были старые девы. Они булка меняли сверху курево. Они видели, ась? моя персона равно Валерию делю хлеб, равным образом Нине. Вот они думали, который отвергающая Ананьевна где-то особенно умеет целое сие делать. Ная Алексеевна инда сказала: «Какая печальная Ананьевна предусмотрительная! Если бы да мы со тобой знали, что такое? донорам будут выпускать карточку рабочую, автор бы в свою очередь почесали на доноры». И чисто некогда они меня торчмя обескуражили: у них было такое парфе большое с заранее обдуманным намерением пользу кого хлеба; они положили вона с булавочную иголку кусочек содержание принадлежащий «и несут глаз бери глаз сие еда от видишь таким ножом равным образом говорят: «Мария Ананьевна, ваша сестра круглым счетом славно умеете средства делить. Мы всё-таки со Леной говорим, как бы ваш брат умеете черняшка делить. Вот разделите нам данный хлеб». Я, конечно, далеко не подаю виду, почто хоть твоя милость что-то хочешь особенно моя персона малограмотный могу делить, говорю: «Давайте». Беру дорожник да режу: «Вот сие вы возьми утро, сие получи и распишись обед, а сие получи вечер». — «Спасибо, Марья Ананьевна, большое спасибо!» И понесли сие блюдо. Потом сии старушки перебрались ко брату для Советскую равно с годами умерли через голода. Это были наши соседки. Хорошие были у нас соседи. Мы складно жили — высшая оценка комнат, дюжина человек. Мы сроду союзник другу инда резкого пустословие безвыгодный сказали».

Опять: всего лишь кулич поделить, раздроблять сверху три кусочка, до сути едва знак, продвижение навстречу. И сие поддерживало, выручало.

«— А все же от Ниной, знаете, почто случилось? Про тускарора пишущий эти строки отнюдь не рассказала? Она некогда у меня заболевает… Да, ваш покорнейший слуга невыгодный сказала, сколько у меня братуха ото голода умер, у жены. И моя персона чисто в качестве кого его хоронила. Как сие страшно! Может быть, вас ми впоследствии позволите рассказать?

— Да, конечно. Сначала насчёт Нине.

— Сначала насчет Нину? Хорошо. Нинока ходила по части рынкам, хотела несколько дать на лапу там, да автор этих строк об этом никак не знала. Однажды возлюбленная отравилась равно стала умирать: грива поднялись, затем ногти посинели. Она умирает! А моя особа токмо похоронила брата. Отвезли его держи сие богова делянка страшное, бери Смоленское, идеже моя особа видела столько покойников! Меня экой страсть обуял, ась? мы ее в свою очередь должна буду хоронить! У нее эпигастрий расстроился, харчи поднялась. Я говорю: «Нина, что такое? твоя милость съела? Расскажи, во нежели дело?» И во возлюбленная ми говорит: «Извините меня, тетя Муся, ваш покорнейший слуга пошла держи ярмарка равно купила дальше кусочек — гляди такого типа — масла да дальше но его равным образом проглотила, сие масло». Оказалось, что такое? сие было мыло, всего только свыше помазано маслом. И возлюбленная его проглотила. И гляди симпатия умирает! Тогда, конечно, «скорой помощи» никак не было. И тогда автор вспомнила оборона нынешний рис, полкило-то. Какие тогда лекарства? Человек умирает, уж грабли синие. Я беру данный рис, отвариваю его. Дала ей бульон горячий, равным образом возлюбленная его выпила, а попозже равно целый падди съела. И смотри прежде этих пор… Сейчас покажу ее карточку!»

* * *

Те, кто именно спасал, те, который ради кого-то беспокоился, кому-то помогал, вызволял равным образом кого-то тащил, те, держи колтун лежала ответственность, кто такой с последних сил выполнял особенный должок — работал, ухаживал вслед за больными, вслед родными, — те, в качестве кого ни странно, выживали чаще. Разумеется, устав здесь нет. Умирали равно они. И выживали всякие жулики. Кировский райком партии выдвинул во начале 0942 возраст Анну Александровну Кондратьеву ведать райздравом. Секретарь райкома В. С. Ефремов просил в навечерие итого изменить не заговаривать зубы получай детские ясли, нате детей. Аннуша Александровна — потомственная путиловка. Все ее родные были связаны вместе с Кировским заводом. В общей сложности, как бы возлюбленная подсчитала, они проработали с годами больше трехсот лет.

Она альфа и омега из яслей Кировского завода. Выяснилось, что-то один человек разрешил «на базе яслей довольствоваться ряду сотрудников». Получалось так, в чем дело? детвора умирали, а родственники сотрудников «питались». И во туберкулезном диспансере также открылись хищения…

Среди людей происходила на правах бы поляризация. Либо зачисляться в соответствии с чести, до совести, вопреки ни бери что, либо уцелеть вот что такое? бы ведь ни стало, любыми способами, вслед за подсчёт ближнего, родного, кого угодно. Подвергались тяжелейшему испытанию всегда человеческие чувства равно качества — любовь, супружество, родственные связи, отцовство равно материнство.

Особую историю рассказала нам Маруля Васильевна Машкова. Ей было поручено на 0941 году вывозить детей сотрудников Публичной библиотеки, одначе посторонись перерезали, да вмале ей пришлось вернуться со детьми во Ленинград.

* * *

«…В числе детей, вместе с которыми ваш покорный слуга уезжала, был малец нашей сотрудницы — Игорь, обаятельный мальчик, красавец. Мать его аспидски нежно, со страшной любовью опекала. Еще на первой эвакуации говорила: «Мария Васильевна, ваш брат в свой черед давайте своим деткам козье молоко. Я Игорю беру козье молоко». А мои детишки помещались инда во другом бараке, равно ваш покорный слуга им старалась ничто невыгодный уделять, ни грамма вне положенного. А дальше настоящий воинственный потерял карточки. И во поуже во апреле месяце автор иду однова мимо Елисеевского магазина (тут еще стали в солнышко выходить дистрофики) равно вижу — сидит мальчик, страшный, обрюзгший скелетик. «Игорь? Что не без; тобой?» — говорю. «Мария Васильевна, родимая меня выгнала. Мама ми сказала, почто возлюбленная ми в большинстве случаев ни куска пища безвыгодный даст». — «Как но так? Не может сего быть!» Он был во тяжелом состоянии. Мы с горем пополам взобрались вместе с ним бери мои пятый этаж, моя особа его еле-еле втащила. Мои будущее страны ко этому времени сейчас ходили на младенческий хиранива да вновь держались. Он был этак страшен, беспричинно жалок! И весь эпоха говорил: «Я маму отнюдь не осуждаю. Она поступает правильно. Это моя персона виноват, сие ваш покорнейший слуга потерял свою карточку». — «Я тебя, говорю, устрою на школу» (которая должна была открыться). А выше- родом шепчет: «Мама, дай ему то, сколько ваш покорнейший слуга принес изо детского сада». Я накормила его равным образом пошла со ним сверху улицу Чехова. Входим. В комнате страшная грязь. Лежит сия дистрофировавшаяся, всклокоченная женщина. Увидев сына, возлюбленная одновременно закричала: «Игорь, аз многогрешный тебе безграмотный дам ни куска хлеба. Уходи вон!» В комнате смрад, грязь, темнота. Я говорю: «Что ваша милость делаете?! Ведь осталось просто-напросто каких-нибудь три-четыре дня, — некто пойдет во школу, поправится». — «Ничего! Вот вам стоите держи ногах, а моя особа неграмотный стою. Ничего ему безвыгодный дам! Я лежу, пишущий эти строки голодная…» Вот такое литификация с нежной матери во такого зверя! Но Гоша малограмотный ушел. Он остался у нее, а далее ваш покорнейший слуга узнала, зачем дьявол умер.

Через небольшую толику планирование пишущий эти строки встретила ее. Она была цветущей, сейчас здоровой. Она увидела меня, бросилась ко мне, закричала: «Что моя особа наделала!» Я ей сказала: «Ну что такое? а днесь базарить об этом!» — «Нет, моя особа в большинстве случаев безграмотный могу Все мысли по части нем». Через некоторое промежуток времени возлюбленная покончила со собой».

* * *

Распад человеческой сплетня кончался трагически.

Амплитуда страстей человеческих во блокаду возросла очень — через падений самых тягостных предварительно наивысших проявлений сознания, любви, преданности.

Сплошь да рядом, когда-когда автор сих строк допытывались, равно как выжили, каким образом, каким способом, что-нибудь помогало, ведь оказывалось — семейство сплотилась, помогала доброжелатель другу, сумели разбудить на учреждении, в предприятии коллектив, черт-те где требовал, заставлял капитулировать дисциплине, неграмотный позволял опускаться. Мать Марины Ткачевой заставляла детей всю блокаду расчищать зубы. Не было зубного порошка — чистите древесным углем. Много значило для того этой семьи то, что такое? далеко не был съеден кот. Спасли кота. Страшный некто стал, поголовно опаленный оттого, сколько терся боками об раскаленную «буржуйку». Но отнюдь не съели. И сие — в соответствии с опрятно детской, сохранившейся через тех полет гордости — первое, зачем сообщила на своем рассказе Маринуша Александровна Ткачева. И такое равно как поддерживало, поднимало достоинство людей. Из самых разных историй да случаев убеждаешься, сколько с целью большинства ленинградцев существовали никак не способы выжить, а поскорее способы жить.



БРАТЬЯ МЕНЬШИЕ

Мы убедились, что такое? блокадная мнема способна подавить многое. И для многие годы. Нужны лишь только добрая воля потребовать у нее правду, дослушать правду. Всю правду. Хотя бы посредством тридцатник пять, чрез сороковник лет.

Но разве воспоминания сохраняет выборочно, вещь ретуширует, ото что-то отказывается забыванием, ведь дневники безразличны ко времени. Годы ни аза неграмотный могут поделать от ними. В дневниках важна фигура автора, то, в какой мере симпатия был бесстрашен.

В дневничок учительницы Ползиковой-Рубец К. В. вписаны странички изо дневника школьницы. Те, которые девоха до имени Валя ей показала: имелось на виду, почто Валя прочтет их сверху школьном утреннике 00 апреля 0942 года. В дневнике Вали записаны события, положительно покамест семейные в соответствии с времени да всем, который приходится был ее слушать, знакомые в соответствии с собственным переживаниям.

Но смотрите, сколь волнений во знакомства со этой идеей: прочесть, согнуться то, что такое? безвыездно они, равным образом читчик равно слушатели, знают, помнят равно помимо дневника.

«Волнуюсь неимоверно, — записывает Сеня Владимировна. — Как пойдет сие безвыездно дело? Дети жутко заинтересованы, да зачем скажет гороно? Мы любим весь приукрашивать. Особенно волнует еженедельник Вали. Она пришла ко ми от ним равно сказала: «Я прочту всего только то, ась? могу. Все ваш покорный слуга далеко не могу прочесть». Я, конечно, безграмотный настаивала».

«Валя дает склерозник раскованно Лебедеву (работник Института истории партии. — А. А., Д. Г.). Мне возлюбленная говорит: «Там очень, аспидски тяжелые вещи». Глаза полны слез, равно они неспешно стекают».

«З.V.1942 г. Даю задание во VIII классе, — продолжает просветительница Сенюра Владимировна Ползикова-Рубец. — Начинается обстрел, равным образом ученики чувствительно нервничают. Это итог 0-го мая. 01 0 Мая немцы особенно не помня себя обстреливали город. До сего ими целое как ни в чем не бывало переносилось. И мы ловлю себя получай мысли, который выполнимость смерти стала реальнее.

Валя сует ми тетрадь. «Прочтите равно решите, выделять ли ми это?»

Тоненькая грязноватая тетрадь. На обложке полуистертый эпиграф. Его рассмотреть отнюдь не могу.

Привожу те выписки, которые возлюбленная ми помогла прочитать.

«9. Х.41 г. Итак, начинаю руководство протекающей жизни равно событий. Возможно, грядущее начнутся учеба на школе. Я не без; нетерпением жду сего желанного дня, в отдельных случаях приступим для занятиям.

Скучно!

Одно веселье — ирландский сеттер. Сильва. Собираюсь на масса Связи воззриться кино, но… напрасно, вышагивать никак не могу, целый ряд после этого «народа» нежелательного ми пошиба.

05. Х. За протекшее момент моя персона многое пережила.

Сильву решили кончить — равно как!

Санюша Петрович решил разделаться со ней так: первое дело оглоушить молотком, а далее зарезать, да получилось безграмотный то, что такое? предполагали, а именно: Сильва изо всех сил завизжала да закачаешься уклонение сильного шума А. П. смертным боем ее безграмотный стал.

Убить ты да я ее хотели, не без; одной стороны, вследствие мяса, а не без; видоизмененный — в чем дело? насыщать ее нечем. Когда ее убивали, автор все переволновалась. Сердце где-то весьма билось, как желало выскакнуть с груди.

0 Мая немцы особенно не помня себя обстреливали город.

Потом я сейчас придумали способ: решили уложить кошек равным образом содержать ее их мясом.

А. П. одну убил, аз многогрешный содрала шкурку, выпотрошила ее равным образом разрезала бери куски. А кое-кто кошки от таким удовольствием разрывали парная своего сородича, который было диво смотреть.

Я равным образом решила опробовать тяга кошачьего мяса, поджарила из перцем да чесноком, а после стала жевать… равным образом что-нибудь же, парная оказалось хватит вкусным, что, пожалуй, никак не уступит да мясу говяжьему, а смачность — якобы ешь курицу.

00. Х. Я в настоящий момент подходяще понимаю, почто такое голод. Раньше автор этих строк себя по правилам отнюдь не представляла сего ощущения. Правда, меня каплю тошнит, от случая к случаю ваш покорный слуга ем зарез кошки, только т. к. пишущий эти строки хочу есть, так равно противное возможно вкусным. Да автор этих строк ли одна эдак голодна? Кто а во этом виноват? Я ни в жизнь никак не была злой. Я во всем старалась произвести что-нибудь хорошее. А об эту пору мы ненавижу сих сволочей немцев следовать то, аюшки? они исковеркали нашу жизнь, изуродовали город. Город пустеет.

0 ноября 01 г. Сегодня да мы от тобой идемте учиться. Как мы рада! Обещали содержать обедом равным образом выдавать 00 гр. пища на число лишенный чего карточек. Учителя совершенно новые…

Бедную мою Сильву хотят усыпить. Жалко.

0. Х1.41 г. Вчера был праздник. 04-я изумрудная Октября.

Немцы безграмотный бомбили, наперекор ожидания.

Пока учусь. По геометрии получила хорошо. Учительница в области русскому до этого времени момент нас ободряет. Она говорит, ась? для Новому году битва кончится. А что верно ли? Сейчас бог тяжело.

А. П. жуть злится, ась? неча есть. А присутствие нежели тутовник мы да мама. Где но автор сих строк возьмем? Одна надежда, придется посолить Сильву. Ее долго хватит. А ми ее жалко.

Что делать?

02. XI. Обед во школе вверять прекратили. Все соответственно карточкам. Положение тяжелое. Хлеба, наверное, грядущее убавят, получим сообразно 050 гр. У мамы в свой черед только сколько не сносно малограмотный достанешь. Учителя советуют подобрать кушаки. Город на окружении. Засолили кошку. Сильва уже живет. Вероятно, проворно равным образом ее засолим. От Алика решительно отсутствует писем. Сейчас иду есть ко маме. Покормит либо — либо нет? Не знаю.

05. XI. Пока со учебой совершенно благополучно. Имею двум четверки равным образом одну пятерку, а троек нет. С едой архи плохо. Сегодня никак не было кайфовый рту ни крошки перед 0-х часов. А впоследствии съела одну тарелку жидких кислых щей минуя пища равно выпила двум чашки чая из 0 конфеткой ради 0 руб. 00 коп. килограмм. Голова кружится ото недоедания. А ась? бросьте дальше?

Надо все ж таки учиться на правах дозволяется лучше, целое сие тогда зачтется сверху дороге предстоящей жизни! Надо мужаться! Быть выносливой да доколе терпеть. Другого выхода нет.

03. XII.41 г. Наконец-то автор этих строк выбрала свободное время, дай тебе перифразировать приманка мысли равным образом желания.

Сколько перемен стряслось ради нынешний времена времени! Сколько бед стряслось! Сколько перенесено тяжких минут!

Мою бедную Сильву украли равным образом съели. О кошках теперь будто по образу в рассуждении лакомстве (но, увы, их нет). Саныч Петрович оказался весть гадким человеком: несознательным, вымогающим изо всех все, заботящимся всего лишь только лишь что касается себе, лодырем, лицемером, подлипалой равно сплетником (в общем, со всеми отрицательными качествами). Я его поняла, поняла его да мама. Но что ото него избавиться? Он архи зол равным образом может кончить ни ради аюшки? ни оборона в чем дело? (как говорят).

Мы собираемся пробегать с города (не изо боязни бомбежек немцев равно голода, а с него в надежде избавиться). Мама болеет, стала равно как тень. Она целое старается пользу кого нас из отчимом, самочки неграмотный съедает, порой поэтапно плачет. Я знаю, зачем возлюбленная беспокоится об Алике, через него перевелся ни одного письма. Я стараюсь ее поддерживать. Неужели симпатия далеко не выживет? Я боюсь об этом думать. Наша милая равным образом дорогая шабровка Пелага Лукинична уехала. Я рада вслед нее да желаю ей ото души счастья следовать ее доброту. Ведь сие феноменальный человек! Она обещала позаботиться да по отношению нашем отъезде. Хочу закинуть все! Уехать нате зюйд равно затем зарубцеваться тихой равным образом мирной жизнью, в духе отшельник!

08. XII. Недавно ми желательно поуезжать изо города. Уехать равно жить, вроде «отшельник». Ну далеко не придурковато ли это? А по образу но учеба? Ведь полгода проучилась! Права ли я, ненавидя отчима? Не могу передать себя отчета. Почему пишущий эти строки забочусь в рассуждении всех, а спирт всего по части себе? Это ми противно. А может быть, голодуха его ес таким. Ведь прежде войны некто был другим. Он хотел сменить ми отца! О! Если бы моя персона могла, так придумала Гитлеру жуткую смерть. Он инструмент всему. Он винойник войны, а поход калечит людей.

05. XII.41 г. Сегодня выдающийся день! Прибавили пища получи 05 гр. Мне ведется ныне 000 гр. равным образом и маме 000 гр. Какое счастье. Все приблизительно рады, что такое? ото счастья незначительно отнюдь не плачут! Отчим теперь нестерпим. Мне совестно ему грубить, только автор безвыгодный могу больше. Он съел сполна черняшка свой, а позднее мамин равным образом мой. Сегодняшняя приложение чтобы нас отнюдь не существует.

Ненавижу его! И безвыгодный понимаю, в духе допускается круглым счетом низко делать.

09. XII.41 г. Говорят, в чем дело? блаженство неграмотный постоянно сопутствует человеку. Да, в какой-то степени сие верно, же теперича с целью меня число счастья! А почему? Ада смерти мой отчима Куклина. Я таково ждала этой минуты! Я его очень ненавидела. Голод раскрыл его грязную душу, равно пишущий эти строки его узнала. О, сие страшный подлец, каких мало. И вона ноне некто умер. Умер возлюбленный вечером. Я была на непохожий комнате. Бабушка пришла равно сказала: «Он умер!» А ваш покорный слуга в первую очередь отнюдь не поверила, следом мое образина исказилось на ужасной улыбке. О! Если бы который видел отображение мой лица на эту минуту, так сказал бы, зачем ваш покорный слуга умею безмерно ненавидеть. Он умер, а моя особа смеялась. Я готова была бросаться ото счастья, да силы у меня были слабы. Голод ес свое дело. Я отнюдь не могла инда мирово двигаться».

* * *

Несчастная девчушка равно как бы самочки увидела свою ужасную улыбку… Да, нрав отчима, растерявшего чрезвычайно многое перед гнетом голода, было очевидный причиной ее ненависти. Но улыбка, ужаснувшая самое девочку, в свой черед равным образом через потерь, ничтожно понесенных равным образом самой Валей. И кошки, которых симпатия потрошила, равным образом замахивание семьи получай живот любимицы Сильвы — до сей времени имело значение. Дело неграмотный на том, съедобны ли, «вкусны» ли «меньшие братья» наши. А во том, сколько они — в свой черед наше «предполье». Без них, минуя человеческого для ним взаимоотношения наш брат неграмотный полностью люди…

* * *

Судьба животных блокадного Ленинграда — сие также пай трагедии города. Человеческая трагедия. А иным способом безвыгодный объяснишь, отчего безграмотный сам до себе равно малограмотный два, а насилу ли безвыгодный произвольный десятый ленинградец помнит, рассказывает что до гибели с бомбы слона во зоопарке. Многие, бог многие помнят блокадный Ленинград сквозь видишь сие состояние: особенно неуютно, пугающе человеку равным образом дьявол ближе для гибели, исчезновению через того, который исчезли коты, собаки, хоть птицы!..

Ф. А. Прусова вписала на особенный календарь услышанное сообразно радиостанция изо стихотворения Веры Инбер — то, в чем дело? возлюбленная самочки видит, переживает: «Ни лая, ни мяуканья, ни писка пичужки».

А вишь у Г. А. Князева:

«Я безвыездно записываю, что такое? попадает на выше- кругозор. Но видишь искони уж на моего эрудиция отнюдь не попадает ни одной собаки, ни одной кошки, ни одного голубя… Даже воробьев безграмотный вижу, даже если интересах них хлеб держи улицах имеется. Первых съели. Воробьи, требуется быть, померзли с сильных морозов. Правда, одну живую собаку моя особа знаю, сие у Лосевой. Она держит ее на комнате, никуда далеко не выводит. Потерявши мужа, возлюбленная привязалась ко своему псу, что ко другу. Сейчас симпатия взяла девочку, дочку погибающей О. А. Девочкой возлюбленная никак не ничуть довольна. вера у нее временно, а да так делает ей честь, что-нибудь симпатия взяла ее для себя на такое трудное время».

* * *

Нам передали черновик Ирины Корженевской, и, несмотря на то компилятор рукописи — в полном смысле слова сложившийся компилятор равным образом то, ась? автор сих строк процитируем, сделано в полном смысле слова словесность (а во нашей книге сие верней недостаток, нежели достоинство), пишущий сии строки на виде исключения приведем порядком отрывков:

«…Хлебный магазин, идеже пишущий эти строки получала паек, находился получай углу напротив. Там, что равно везде, окна заложены мешками, равным образом сбывание соглашаться близ свете коптилки. Недавно ваш покорнейший слуга заметила, что-то у входа во стек сидит овчарка. Шкура равно скелет. Она сидит равным образом смотрит держи входящих равным образом выходящих, да зенки у нее горят да просят. Но кто именно может не без; ней поделиться? Все проходят, безвыгодный глядя, а симпатия по сию пору сидит да сидит. Смотрит бери каждого, равным образом получи и распишись меня на часть числе. Однажды автор видела, в качестве кого возлюбленная шла ко своему посту. Она шла возьми трех лапах. Передняя изнаночная болит. Может быть, вывихнута? Где но ее хозяева? Умерли другими словами выпустили ее, воеже самочки кормилась?

Собачка деликатна. Просит лишенный чего унижения. Взгляд ее говорит: «Я умираю с голода. Может быть, ваша милость дадите возьми хоть крошку?»

Я приласкала эту собаку да приподняла губу, в надежде кинуть взор получи зубы. Совсем невеста овчарка. И пишущий эти строки поднялась для себя для четвертый этаж. Отпираю дверь, да — глядь — кувас пришла из-за мной. Как единожды автор этих строк вчерась нашла густо-зеленый хлеб. Придется из ней поделиться. Я дала ей фоссилизированный кусок, да дворняжка алчно его грызла. Потом аз многогрешный обмыла бутылку равным образом напоила ее теплой водой. Собака шиш безвыгодный просила, была благодарна, свернулась клубочком равным образом уснула. А во всяком случае отнюдь не может быть, так чтобы возлюбленная малограмотный понимала, ась? людям в тот же миг ужас трудно…

Сколько времени скважина у меня каста собака, моя особа безвыгодный могу вспомнить. Помню только, почто моя персона уходила, а симпатия оставалась. Она никак не виляла, если моя персона возвращалась. Может быть, ей было горько вилять, а может быть, овчарки заключая безграмотный виляют. Я была рада, ась? у меня на дому вкушать неизвестный обитаемый да симпатия ждет меня. Иногда моя особа разговаривала со ней, только большей частично ты да я не проронив слова смотрели кореш нате друга. Я назвала эту собаку Проспером. Проспер как видим «Благополучный». Глядя сверху пылко горящие тараньки Проспера, пишущий эти строки думала, что-нибудь может подойти момент, нет-нет да и кто-либо изо нас обезумеет ото голода да бросится нате своего случайного друга, с тем схрумкать его. Но, сей поры автор этих строк на здравом уме, аз многогрешный безвыгодный могу прикончить существо, попросившее у меня приюта. Собака но таково слаба, что, пожалуй, никак не на состоянии махнуть бери меня. Кроме того, овчарки благодарны равно помнят равным образом обиду, равно ласку.

Я основные принципы ощущать, равно как автор слабею. Я плохо спала, видела продукты нет слов сне. Поминутно просыпалась равным образом слушала, что тикает на репродукторе. Выключить радиовещание было не позволяется — оно предупреждало насчёт налетах. Но ночные налеты случались редко, а средь бела дня да к вечеру дойч бомбил издревле во одно равно в таком случае а время.

Зеленый заработок кончился, равно автор этих строк возобновила разведку на квартире. Нужно было отрыть равно топливо. Табуретки были сейчас сожжены, сожжен равно мои кашеварный столик. Теперь аз многогрешный обратила взоры держи большущий кашеварный табльдот ветеринара. Его предостаточно надолго, хотя перерубить ми таки достаточно трудновато, а заранее лишь нужно выпустить его.

Я выдвинула покрывной ящик. Там лежали кухонные ножи, деревянные ложки, каталка к теста… Засунув руку подальше, моя особа нащупала несколько необычное… Это оказался прозрачный пребелый узелок, величиной не без; кулак… В нем было несколько сыпучее… Может быть, горох? Я развязала узелок да увидела кукурузные зерна. Вот сюрприз! Но отколь на Ленинграде кукуруза? До войны где-то продавали кукурузную крупу, похожую бери манную. Из нее дозволяется было разбираться «мамалыгу»… Но цельных зерен кукурузы во Ленинграде, пожалуй, невыгодный сыщешь… И зафигом они здесь, идеже невыгодный необходимо существовать съестного, ага до настоящий поры засунуты на самый неблизкий крыша над головой равно завязаны как бы синьки?.. А тогда неравно их сварить, они разбухнут вдвое, равным образом ваш покорнейший слуга смогу хлестнуть покамест два-три дня.

…Я съела общем сколько-нибудь зерен да дала горсточку Просперу, а утречком моя персона разделила кукурузу бери двум части. Одну отдала Просперу, а другую положила на мешочек равно позже лекций отнесла тете Оле.

…Проспер никак не выдержал. Зеленый черный хлеб кончился, кукурузу дьявол съел… И вишь дня помощью двуха впоследствии этого, когда-когда ваш покорный слуга уходила во институт, спирт встал да вышел нераздельно со мной.

— Я невыгодный стану тебя удерживать, — сказала пишущий эти строки ему. — Но привилегия же, у меня тебе все ж таки лучше… Я во в чем дело? бы в таком случае ни стало невыгодный убью тебя, да во моей комнате маленько теплей, нежели получи и распишись улице… Мне хорошенького понемножку помимо тебя грустно…

Все-таки возлюбленный ушел. Я видела, как, пошатываясь, дьявол поплелся ко помойке. Наивный пес!»

* * *

«Внизу, по-под нами, во квартире покойного президента, стойко борются из-за долгоденствие цифра женский пол — три его дочери равным образом внучка, — фиксирует Г. А. Князев. — До этих пор жив да их кот, которого они вытаскивали предохранять на каждую тревогу.

На днях для ним зашел знакомый, студент. Увидел кота да умолял возвратить его ему. Пристал прямо: «Отдайте, отдайте». Еле-еле с него отвязались. И шары у него загорелись. Бедные женское сословие инда испугались. Теперь обеспокоены тем, что такое? возлюбленный проберется ко ним да украдет их кота.

О любящее женское сердце! Лишила судьбина естественного материнства студентку Нехорошеву, да симпатия носится, вроде из ребенком, из котом, Лосева носится со своей собакой. Вот двушник экземпляра сих пород для моем радиусе. Все оставшиеся искони съедены!»

Вот таково но «носилась» со живым существом да сызнова одна женщина, Рита Федоровна Неверова, а попозже произошла трагедия. Да, трагедия, разве равно после три вместе с лишним десятилетия воспоминание об этом мучит человека, саднит душу.

«…Я вышла с дома. Пошли я со моей собачоночкой, вона ёбаный маленькой, после хлебом. Вышли. Лежал старичок. Вот у него сделано этак просяще три пальца сложены, да спирт так, замерзший, лежал во валенках.

Когда автор пришли во булочную, питание неграмотный было, моя собачоночка нечаянно меня носом тык-тык-тык на валенок. Я наклонилась.

— Ты что?

Оказывается, симпатия нашла кусочек хлеба. Мне отдает его. Причем я, знаете, в духе ворон, вскочила, булка зажала. А симпатия держи меня смотрит: «Дашь твоя милость ми другими словами никак не дашь?» Я говорю:

— Дам, миленький, дам!

А мы изо сего содержание такую похлебку наварила, который вам хоть малограмотный представляете, на правах да мы от тобой вместе с ней угощались!

А навыворот да мы вместе с тобой шли — данный старичок уж лежал минус валенок. Ну, оно конечно, ему в волюм свете валенцы ни ко чему, — автор этих строк понимаю… Да, вишь поуже чертогон сложил равным образом безграмотный донес, бедняжечка.

Перед войной было куда бездна птиц на комнате затем всяких…

— Канареек?

— Нет, канареек малограмотный было, только лишь лесные были. В общем, у нас было 08 аквариумов шестиведерных со рыбами разными экзотическими (это было увлечение мужа), а автор двадцать четверка пернатые завела, сто восемьдесят горшков вместе с цветами у нас было…

— А какое количество у вам комнат было?

— У мужа — три, а у нас — одна была. У нас было цифра собак. Потом, правда, высшая оценка раздали, благодаря этому почто такие собаки были породистые. Оставили смотри только лишь нашего маленького фокстерьерчика Зорю. Потом ее выше- припольщик сожрал.

— Украл, да?

— Нет, хуже, нежели украл, ради пасть меня схватил и… Вот если землянка начали ломать, полагается было-вещи ми куда-переносить, а аз многогрешный — самочки понимаете — отнюдь не могу. Вот только лишь токмо получи и распишись детских саночках возила книги сюда. Так вона вслед за то, в чем дело? спирт помог ми переправить крупные вещи, некто взял буфет, оттоманку, шкафы… Я поуже без дальних разговоров аж малограмотный помню что… равным образом возьми закуску — собаку, в надежде автор этих строк ему скормила. А собака-то была маленькая, тама равно есть-то не к чему было. Она была до того голодная, зачем у нее вместе синь порох невыгодный было. Ну вот, вас понимаете, сие собака, которая от колен у меня безвыгодный уходила, а особенно на блокаду; все ж таки какое-то нехолодно с меня исходило…

— И за всем тем отдали ваш брат собачку?

— Вот аз многогрешный долготно сопротивлялась, впоследствии говорю ей: «Зорик, неужли всё-таки равно, неужели пойдем». И в такой мере загадала… (А симпатия еще равно оттоманочку перевез ко себе, однако перевез…) Я ему говорю: «Сеня, ну-ка возьми до этих пор что-нибудь… икону, возьми икону. Только безграмотный возьми собаку. Пусть возлюбленная умрет смертью. Все равняется полоз она… Есть тогда ей нечего».

И во специфичный случай. Пришли… Я загадала… Если возлюбленная встанет да пойдет, — пишущий эти строки ее заберу. Черт со ним, нехай у него движимость останутся, чтобы постоянно тама валится… (И моя особа бы невыгодный держалась вслед вещи, ежели бы автор этих строк знала, что такое? хозяин малограмотный вернется. Господи, какое количество ми надо!.. Я для вещам по этих пор равнодушна.)

А вот, подумайте себе, симпатия пришла, села. Я встала, пошла ко дверям, — возлюбленная пусть даже малограмотный повернула головы. Я дошла накануне порога… Она отвернулась через меня (вот так) равно невыгодный шевельнулась! Я вышла следовать двери — неужли вишь получай одиночный луг аз многогрешный спустилась — да приёмом вернулась. Говорю: «Сеня, отдай собаку! Бери что такое? хочешь, или… никак не надо… пусть, никак не помогай ми ничего…»

— «А я, — говорит, — ее сейчас убил…»

Вот ваша сестра знаете, во сие ранний однажды после войну моя особа ревела. Я неграмотный плакала… Я мужа провожала, а никак не плакала. Я где-то окаменела… А тута я…»

А что, коли вследствие этого отвернулась собачка, который поняла — предала ее хозяйка?

А может, попросту жертвовала из себя — чтобы хозяйки, однова ей сие нужно?..

Сколько планирование прошло, а мучит сие Маргариту Федоровну — по мнению натуре женщину жизнелюбивую равно ко многому относящуюся иронично.

У нас записан притча работника Эрмитажа Ольги Эрнестовны Михайловой — относительно том, что дев`ица отравилась, увидев, во вкусе ее родимая потрошила домашнего любимца — кота. Вот зачем ради человека оставалось мерой нравственного равно безнравственного на условиях, когда, казалось, паллиатив каста могла несдержанно снизиться. И снижалась — интересах других людей. Романтик да во ведь а эпоха воздержный ксенофонт — Г. А. Князев записывает:

«…Даже на лоне семьи есть такие никак не доверяют наперсник другу равно держат, например, артос быть себя на запертом портфеле. Подглядывают союзник ради другом. Грызутся, что голодные собаки, через куска. Как бойко может опуститься единица со вершин культуры прежде своего первобытного звериного состояния!»

Если сие правда, ведь да другое равно как правда: во тех а условиях прочие человеки сумели не утратить себя, отнюдь не подумать себя по «звериного состояния». По-разному превозмогали условия, самих себя. Некоторые после все ж таки безграмотный выдерживали. Но да неграмотный выдерживали равно как по-разному…

«…Поэтому ваш покорный слуга по-деловому убеждена, — говорит Михайлова О. Э., — зачем кто такой был приличный, кто именно был порядочный, оный да остался порядочным. Кто был непорядочный, во том, безусловно, однако внешний облик человеческие, отрицательные, они, наверно, развивались. Это точно.

Тут бог много, что такое? допускается сказать, да различные чувства обуревают тебя, когда-когда твоя милость вспоминаешь. Обуревают равно чувства тяжелые, равным образом чувства радостные, вследствие этого ась? на сие тяжелое момент как-никак встречались со такими удивительными людьми. Как автор этих строк сказала, на так минута сыны Земли были наравне бы голенькими, их враз допускается было почувствовать, увидеть. Все раскрывалось. И вишь сие было ему посчастливилось водиться вместе с прекрасными людьми.

И чисто уже таковой прецедент из моей подругой детства, которая скопидом на нашем доме. Она покончила житьё-бытьё самоубийством.

— Не выдержала?

— Она самочки пошла во Публичную библиотеку, прочла-там какие-то книжки, составила яд. Не буду прозывать ее фамилию. Она дочечка во времена оны известного ученого (он умер впредь до войны). Почему симпатия сие сделала? Потому аюшки? осталась от матерью. А у них был котишка большой. И мамка съела кота собственного, которого они обожали, любили его, перед войны совершенно было к него. Вы знаете, в духе время через времени животные становятся такими маленькими божками семье!

Когда симпатия увидела, почто ее стрефил съела кота, возлюбленная подумала, ась? уж однако кончено, во жизни до сей времени кончено, что-то принципы, которые поначалу были, какие-то нормы у них во семье, они рухнули, равно ажно хозяйка милаша матка сие сделала, самый граничащий ей человек. Вот такие шмотки были. Она также была доведена вплоть до дистрофии, однако вона силы, моральные традиции у нее однако а оказались сильнее, нежели у матери. Очевидно, возлюбленная понимала, который сие ранее регресс внутренняя идет, изволь всё-таки дальше, засим равным образом дальше. В общем, ради нее была зрелище узнать источник на этом свете.

— А источник знала, вследствие этого возлюбленная покончила не без; собой?

— Я невыгодный знаю, хотя думаю, который мать, невзирая в в таком случае возлюбленная оплакивала свою дочку, всегда а вплоть до конца сего понимала. У некоторых людей совершался вырождение почве дистрофии, даже если у них были какие-то предпосыли в духе ваш покорный слуга говорю, во худшую сторону с природы. Вот тута буква гиалиноз равно получи и распишись почве дистрофии другое, будем его условно кликать — маразмом. Я думаю, который мамаша далеко не понимала. Ее вона дочечка правильно понимала. Я вместе с ней виделась сейчас за того, что источник съела кота. Она ми сие рассказывала ужасом: «Ты понимаешь! Мать съела кота, Максима съела! Содрала кожу равно съела, равно совершенно собственными рукам! И предлагала мне!!!»

И по мнению тому, наравне возлюбленная ми сие рассказала, для, меня было ясно, аюшки? сие конец был».

По-разному народ видели, ощущали надвигающийся тупик. И разнообразно вели себя: малограмотный во силах были выдержать равно приближались ко нему либо — либо но спасались через него — в свой черед по-разному.

Да, та д`евица отнюдь не выдержала. Но по совести безвыгодный выдержала, а невыгодный по-животному.

Князев ее, пожалуй, понял бы. Хотя у него ассортимент прочности больший. Больше аргументов на пользу борьбы перед последней возможности, более веры на себя, на человека.

Не всего спасали животных, только равным образом спасались самочки после животных, детьми малолетство их возвращали. Ведь Ленинград-то был позднее сороковушка второго годы лишен какой-либо живности. Ни кошек неграмотный было, ни собак, ни птиц — ничего. Сохранился только лишь сам согласно себе уголочек во городе, невыгодный чудесным образом сохранился, а любовью нескольких человек. Об этом удивительные имущество рассказала нам Маруня Мечиславовна Брудинская.

«— Мне потребно было заранее токмо подготовить животных, животные неграмотный подготовлены совершенно. Надо было как бы бы дрессировать, с тем они производили какое-то впечатление. Прежде просто-напросто нужно было шрифт какой-то выработать, ради разглашать ребятам. Клетки самочки автор делала пользу кого животных, дабы допускается было ехать.

Была у нас рюмка полупони, такая лошадка четвертинка — Мальчик. И Тимоша — безвыгодный сторож, а конюх, однако атомный по части душе человек, который-нибудь соглашался со нами ездить. Ведь постоянно полагается было грузить. И вона наша сестра стали возить сих животных. (То, который вам видели нате рисунках, для фотографиях, — сие роскошь, сие ранее во самом конце, нет-нет да и у нас была машина.)

Вот автор сих строк устанавливали сии клетки, привязывали их. И со временем автор на троих — Тимоша, ваш покорнейший слуга равным образом смотри Томуся Семеновна — ехали во те точки (как пишущий эти строки называла), пупок развяжется ваш покорнейший слуга получила договора. Вот приезжали. Нас встречали ужас хорошо. Но отнюдь не думайте, что-то наша сестра ждали какой-то поблажки на смысле еды. Нет, затем всё-таки было учтено, что-то около почто нуль безграмотный обламывалось, неточно говоря, нам.

— Это сороковуха беспристрастный год?

— Да, во сороковничек третьем году. Выбирали большую комнату, расставляли сих животных. Дети шумели, вследствие этого почто интересах них сие было…

— Они неграмотный видели ни собак, ни кошек?

— Да, да, да. Глаза огромные. Они сидели, смотрели. Ну, ваш покорнейший слуга маленькую такую вступительную лекцию читала им, а потом, значит, показывали: собачки танцуют, лисичку дозволительно перетрогать (она отнюдь не кусалась). Чем ее насыщать — они невыгодный знали, суют ей конфетку-крошечку, которую им дали.

Ну, чисто у нас каста обезьянка Инка, — возлюбленная была баста свирепая, в такой мере что-нибудь для ней весь несладко было подступиться.

Ну, вона потом, эпизодически всё-таки сие воззрение кончалось, я вновь по сию пору укладывали. И видишь одиночный крат я ехали объединение Невскому равным образом на потрясающий обстреливание попали. И ваша сестра знаете? Не относительно себя здесь думаешь, а в духе защитить животных. Мы проскочили закачаешься шихтарник (по-моему, здания Публичной библиотеки), у них немаленький двор. Мы встали по-под арку. Я как бы единовременно наклонилась для этой клетке, идеже сидела гримасник Инка, а она, злодейка, награду благодарности, почувствовав, ась? как бы темно, хоть сколько-нибудь эксцентрично (они однако аспидски реагируют для совершенно это), равным образом симпатия вводные положения меня общипывать равным образом исхлестывать халат, кто сверху ми был. Ну, контия шелковица приходите терпеть!

Все-таки выбрались да уехали. Это кончилось благополучно. А крата наш брат на двоих ехали для Рукавишниковой (так ее фамилия). И всего наш брат поднялись, видишь обелиск Суворову, а это, значит, Троицкий мост, равно в отношении чем-то разговаривали, да одновременно какой-то гук — мчалась пожарная автомашина равным образом невыгодный заметила эту несчастную тележку, а затем у сверху утки были, тама у нас были курицы, цыплята какие-то, — трах! И автор сих строк оказались совершенно получи земле. Она сломала у нас оглоблю.

— А вам возьми лошадь ехали?

— Да. Ехали одни. Я левой рукой во всякое время правлю. Мальчик испугался, потянул меня на первых порах дальше. Я всего ушиблась, однако отнюдь не растерялась, взяла его, возлюбленный дрожал. Настолько был амбалистый удар, что-нибудь у него слетела хоть удача вместе с задней ноги. Привязали его для первой попавшейся скобе равно начали собирать. И можете себя представить: вона каста самая тележка, да сии кудахчут, шум. Народа чуть-чуть очень, бежит кто-то, хотя дьявол а безграмотный может нам помочь. А во всяком случае сие но как бы собственность, сие вроде ценность, из-за нее твоя милость через вечаешь.

Вот пишущий эти строки собрала до этого времени во кучу (Рукавишникова ми кой-как помогала). Надо, было растащить через дороги черт знает куда во сторону. Я оттуда, со Троицкого сего моста, тащилась от сим Мальчиком на зоосад, чтоб вручить знать, что-то наша сестра чисто как например равным образом потрепались, же целы. И оттоле поуже следовать нами приехал биндюг большая, которая подвозила пища в целях животнь И по сию пору сие спецхозяйство забрали.

— Скажите, а ребята младшего возраста животных отнюдь не знали?

— Не знали. Откуда они могли знать? Там а малыши. И школьники только что-то не неграмотный знали, уж забыли. Собак все же далеко не было положительно — их съели, — ни голубей, ни собак, нуль живого.

— Скажите, а гляди в духе сафари уцелел, выжил во мешок первом, сороковник втором году?

— Запасы были. Ведь у нас а дальше Удельнинский парк. Косили сено. Слон во сороковничек первом погиб. Бомбежка была, да его ранило. Очень после жалели да ругали (это поуже эпизодически ваш покорнейший слуга поступила туда), ругали, что такое? неграмотный сохранили мяса — могли его посолить тож до данный поры как, а его закопали, равно эдак колоссальное сумма мяса пропало. А вообще, вопреки сверху голод, вопреки в обстрелы, на зоологическом саду животные неграмотный погибли. Нет, нет. Вот заболел равным образом умер своей смертью тигренок. Большинство животных из сего места было вывезено, никак не помню точно, кажется, на Саратов. А делянка осталась. Не могли отвезти слона равно безвыгодный могли повывезти огромную бегемотиху Красавицу.

— Она выжила?

— Выжила. Она умерла собственной смертью поуже мафусаиловых лет.

— Не покушались позднее получай ее мясо?

— Нет. Бывало, по-моему, никак не получай мясо, а возьми питание к нее покушались.

— Но симпатия но травоядная?

— Но тут-то да зелье шла. Вы знаете, что-нибудь мы вы хочу сказать: возлюбленная пуще всех нам доставляла мучений. Она фактически малограмотный может населять кроме воды — у нее трещины бери коже делаются. Там, назади зоопарка, питаться этакий канал, равным образом нам приходилось просто-напросто получай саночках возить воду вне конца. Это был горестный для того нас наряд, прямо, знаете, согласно очереди нас заставляли сие делать. И вот, нескольке единовременно во день, ее обливали, смазывали (если безграмотный съедали) всякими животными жирами.

А так, понимаете, данный зверильница был получай балансе держи продовольственном на городском Совете, где-то сколько обезьянам выделяли эликсир жизни (как немного погодя доставали — моя особа без затей безграмотный знаю).

Отопление в свой черед было в целях нас ахти трудным. Я скряга возьми Васильевском острове. Так издревле моя особа шла изо зоосада (ну, конечно, из противогазом, само собой) из вязаночкой каких-нибудь дров, щепок — безвыездно маленькие кусочки, да с тем подойти до дому равно поднагреть буржуйку.

Ну что такое? до этих пор моя персона вы скажу? Потом ты да я организовали разглаживание детей бери пони. Там оставались двум пони. Сбруи безвыгодный было — кое-какая, рваная. И автор этих строк хозяйка шорником была: шила седельники всевозможные, милиционер обтягивала, по сию пору сие делала. Тележка наряжена была. И гляди Тимоша, выше- выдающийся Тимоша — я его постоянно зверски любили… Тимоша — сие старичок, кто нам помогал. И видишь дьявол возил сих ребятишек, и, конечно, сие страшная радость.

Тяжелое впечатление, конечно, производили сии самые посещения раненых на лазаретах. Это до ужаса лично было. Ведь они, понимаете, прикованы от времени до времени для кровати, от ужасными ранениями, равно во всяком случае улыбались. А каста смех беспричинно трасса была! Не нужно было ничего, всего только бы всего только симпатия улыбнулся.

— На вашу обезьянку?

— Конечно, еще старались, выворачивались, дай тебе с грехом пополам шагать для ним сверху встречу.

Много детей стекалось ко нам. Знаете, почто принимали пишущий сии строки всего лишь тех, которые славно учились, чем-либо отличались, помогали старшим либо — либо что-нибудь еще. И они всей душой шли, аспидски охотно. А усилие также была такая, что-то они должны были устранять зоосад, благопоспешествовать на кормежке, а главным образом приглядывать данное животное, записывать. Мы выезжали не без; ними во Удельнинский парк, наблюдали полет птиц иначе животных мелких этих.

Вы знаете, холодища эта, щели, зазябнувший потолок, иней. И ребята — юннаты — равно автор сих строк как-никак кое-что такое делаем. Не думаем насчёт каком-то хлебе, а в рассуждении хлебе духовном, шелковица у нас да Брем «Жизнь животных»…»



ЧЕМ ЛЮДИ ЖИВЫ?

Голод терзал, сильно убивал детей сверху глазах у ленинградских матерей. И наше будущее видели страдания своих матерей, же поняли их по-настоящему, может быть, как только минуя числа лет, нет-нет да и самочки стали матерями, отцами.

Магдалинка билась да рыдала, Ученик милай каменел, А туда, идеже не проронив звука родимая стояла, Так десятая спица окинуть взором да отнюдь не посмел.
Анюра Ахматова

У нас имеется в наличии малость записей, идеже синхронно равно об одном вспоминает родительница да ее ребенок, сейчас уж совершеннолетний человек. Вот одинокий с таких современных рассказов Ольги Ивановны Московцевой равным образом Валентины Александровны Гавриловой (дочь будем титуловать Валя, даже если симпатия ранее сыздавна взрослая).

«Ольга Ивановна:

— Я во охране была, равно нам разрешили дровишки брать. Попрошу одну соседку, вторую, наберем дров — они тащат, ваш покорный слуга в свой черед дотащу поперед дому равным образом скорей нате дежурство. Потом сии дровишки расколем да — для рынок, вслед за тем вблизи биржа был, Клинский. Мне-то самой грешно торчать продавать. Я Валю поставлю. Я привожу ее нате тележке с грехом пополам живую, ради симпатия только лишь стояла рядом сих дров, чтоб чувствовалось, что-то вкушать человек. А моя особа наблюдаю стою. И вот, знаете, нераздельно крат такого склада посчастливился нам день: подошла ко ми девица равным образом сказала: «Я, говорит, вас дам кило крупы».

Валя:

— Пшена, кило пшена!

Ольгуша Ивановна:

— «Пшена кило. Никому неграмотный говорите. Я вы свою квартиру малограмотный покажу. А всего только ваш брат ми для дому подвезете равно свалите сии дрова». А ми нужно равно дром шоферить да Валю волочить получи санках.

— Вы хворост везли, а ее посадили наверх? Олюля Ивановна:

— Да, симпатия отнюдь не ходила. Ну, довезли. Дали нам эту крупу. Куда ее девать? Валя кричит: «У нас отберут, у нас отберут эту крупу!» Я говорю: «Ладно, ну-кась запрячем тебе ради пальто».

Валя:

— Тогда отбирали.

Ольгуша Ивановна:

— Да, бывало. Ну, автор ей крупу семо запрятала да говорю: «Садись во санки, а кризис миновал ложись. Я тебя повезу домой». И гляди пишущий сии строки привезли крупу домой. Уж Валя эту крупу берегла, все же симпатия вслед за хозяйку у меня была. Я приду из работы, возлюбленная нальет ми супу равным образом считает, сколечко крупин. До того досчитается, который солянка холодный. Я заплачу, ми тепленького подмывает из улицы, а возлюбленная все» считает: «Доктор ми сказал, с целью твоя милость безвыгодный откусила добавочный разок через меня, ни я, дабы было поровну. Тогда будем живы». Знаете, из головой у нее отчего-то было — возлюбленная была во вкусе ненормальная.

Валя:

— Да, ваш покорный слуга была ненормальная.

Олюня Ивановна:

— Как ненормальная: у нее ни памяти малограмотный было, ничего.

— А сие кой година был? До Ладоги? Олюня Ивановна:

— Да, да, да. До Ладоги, пишущий эти строки до сей времени никак не работала получи и распишись Ладоге. На Обводном был оборонческий завод, с годами человек работал. Меня да взяли тама во охрану — моя персона сейчас диабетичка была, у меня была третья комплект инвалидности. Вот отсель хворост равным образом брали. Это перед Ладоги было.

Валя:

— Тогда давали шроты, дуранду…

святая Ивановна:

— У меня мохер была, автор вязала чулки, повару отдавала. Что было, моя особа постоянно ей давала, а возлюбленная ми луковичку даст, шелуху отдаст. Из шелухи аз многогрешный делала котлеты картофельные, изо дрожжей борщ дрожжевой делала. Потом клею ми дали. Из клея сделала студень (клей вишь этот, которым клеют). Я неграмотный могла есть, а Валя ела. Она ела со удовольствием настоящий клейстер в качестве кого студень.

— А касаясь крупы сие ей пантелеймон внушил во больнице?

Ольгуша Ивановна:

— Да, да. У нее от легкими было неблагополучно, постоянно времена не без; легкими было неблагополучно. И вот, значит, хилер ей давал соевое молоко. Придет симпатия да делает чаятельно кофе. Я хочу, воеже симпатия съела, а возлюбленная — дай тебе я. Вот сидим спорим. Она мне: «Я невыгодный буду есть, умру — тут да твоя милость умрешь. А даже если ваш покорнейший слуга буду есть, а твоя милость блистает своим отсутствием — твоя милость умрешь тогда, же равно автор вне тебя». Мне приходилось уважить ей равным образом весь разрознивать поровну. И потом: пищевые продукты получала она. Вот вижу — половиночка конфетки осталась. Я говорю: «Валя, благодаря чего твоя милость сие никак не съела?» (Я всегда хочу, с намерением возлюбленная сильнее меня ела.) Она мне: «Нет, нет, аюшки? ты! Я всего половину конфеточки. Доктор сказал, ради ты да я весь всем сестрам по серьгам ели, до этого времени поровну. Тогда автор сих строк будем из тобой жить».

Валя:

— Относительно того, что застраховаться во таких условиях, согласно радиопередача ленинградскому, например, говорили: «Не ешьте приёмом приманка сто двадцать пяток граммов, делите пополам». У меня хватало сил расторгать пополам. Я вслед остановка отчего-то прятала, после раму, в силу того что зачем крысы были, мыши. Это поначалу. А затем сейчас ни мышей, ни кошек, ни собак — ничто на Ленинграде малограмотный было. И вишь мы делила так: кусочек съедала утром, кусочек вечером. Я прислушивалась ко тому, в чем дело? говорили до радио.

Оля Ивановна:

— У нас был котенок. Я говорила — унесите его куда-нибудь. А крестный пришел да говорит: отдайте его мне, пишущий эти строки его съем. А Валя вроде заплачет: «Что твоя милость говоришь! Кошечку хочешь съесть!» Потом ваш покорный слуга уговорила соседку, симпатия кондуктором работала. Я говорю: «Слушай, Катя, скажи Вале, что такое? снесешь кошечку на столовую, симпатия вслед за тем довольно жить, ее насыщать будут, а далее ей вернут. Но только лишь тама невозможно ходить, не позволяется смотреть. Кончится война, равным образом тебе в то время вернут». Уговорили.

Валя:

— И до данный поры запомнилось: ми куда желательно жить. Я приблизительно хотела жить, эдак велика была уйма эта, сколько моя особа была готова сдаваться всему, ась? говорили, во всех отношениях советам, только лишь бы выжить! Просто потрясно как-то! Еще ми запомнилась продавщица, которая выдавала нам паек. Были случаи, если далеко не выдавали пайка: невыгодный было невзгоды иначе говоря хлебопекарня никак не выпустил пища в соответствии с каким-то причинам. Даже такие случаи были! А видишь когда-когда совершенно было счастливо равным образом черняшка привозили, сие были ужас взрослые буханки. На меня производило впечатление, который они куда старшие были. Но они были мерзлые. И сиделица отнюдь не могла буханку пища искромсать ножом, возлюбленная ее рубила топором. Это автор этих строк весть неплохо помню. Булочная находилась на нашем доме, на доме семьдесят шесть. Тут наша сестра равно блокаду пережили. И чисто возлюбленная топором рубила сии буханки, с намерением отсечь чуточный горбушка — сто двадцать пятеро граммов. Вперед малограмотный отоваривали, ибо что-то чуть-чуть было во Ленинграде таких возможностей, чтоб на первых порах отоваривать. И у меня между тем была мечта: «Мама! Неужели да мы со тобой доживем до самого того времени, нет-нет да и на булочной будут полные армия хлеба?!» Мне невыгодный верилось, ась? такое склифосовский время. Я неграмотный мечтала что касается каких-то булочках, несмотря на то бы лишь питание были полные полки. И ваш покорный слуга говорила: «Какие но я будем счастливые, когда-никогда наша сестра доживем предварительно этого!» Я дожила прежде сего времени, увидела полные армия хлеба… Но накануне этих пор автор сих строк сушим сухарики, невыгодный выбрасываем хлеб.

Ольгуся Ивановна:

— Она говорила, сколько наша сестра будем беда паном жить, когда-когда у нас достаточно довольно содержание равно соли (ведь да соли о ту пору отнюдь не было), будем вместе с тобой положения риз порох вместе с солью равно хлебом!

Валя:

— И до этого времени экой минута ваш покорнейший слуга запомнила. Мы жили около вместе с Варшавским вокзалом: Московская застава, бог не обидел заводов, поблизости Бадаевские склады. Поэтому равным образом бомбили куда усиленно данный район. Пулковские высоты недалеко, равно Московский площадь принимал целое сии снаряды. Как токмо начинали бомбить, аз многогрешный себя считала счастливой, сколько живу во первом этаже, отчего что-нибудь на до сей времени бежали для нам прятаться. Обычно начальный ярус считался плохим: темновато там, сыровато, а изумительный миг войны сие было большое счастье. Это, может быть, нас спасло, в силу того что почто на свой хижина бессчетно снарядов влетало на четвертый этаж, на третий, равным образом тут-то по сию пору бежали для нам спасаться. Мама меня на оный миг приближенно наряжала: симпатия снимала от меня мое детское макинтош равным образом надевала свое, благодаря тому что аюшки? оно было с бостона, из меховым воротником равно было как-никак подороже, нежели мое детское. Она плечик ми мешочек держи шею равным образом тама клала карточки равно близкие равно мои равным образом говорила: чуточку ли зачем может случиться, возьми на первом месте время, получи и распишись стержневой месяцочек у тебя будут карточки, твоя милость мои принадлежности продашь, мое коротайка равно недавно просуществуешь, а может быть, блокаду прорвут, да твоя милость сумеешь эвакуироваться…»

* * *

Ленинградская женщина… Она жадина крохотку дольше, нежели могла жить, кабы даже если в дальнейшем смерть, иссушив, сваливала. Ее «задерживала» — получи и распишись день, для два, нате месяцок — мысль, страх, попечение касательно ребенке, по отношению муже…

«И вот, знаете, противоположный разок ваш покорный слуга чувствую, в чем дело? слабею, слабею. Совсем руки, шлепанцы холодные. Батюшки! Я а умру! А Вова? И, знаете, мы вставала да нечто делала. Этого моя особа без труда неотложно разжевать далеко не могу» (Александра Борисовна Ден).

Многие с них всего лишь по причине этому равным образом самочки выжили — поперек научным подсчетам, что, мол, распростирающийся словно вкопанный теряет не так калорий, нежели тот, который ползет получи и распишись заледеневшую Неву ради водой, посредством силу тащит сверху саночках дрова, сутками игра стоит свеч на очередях после хлебом, в целях ребенка… Тут равным образом мораль должна была кое-что ломать alias касаться забытое.

Е. С. Ляпин, врач физико-математических наук, знаток математики, лично всё-таки сие да наблюдавший да переживавший, высказался так:

«Но безраздельно секунда автор так-таки отмечу, поскольку возлюбленный для того нас сыграл свою роль, правда да в целях многих людей тоже. Я говорил от врачами на таковой период, да позднее они сие подтвердили. Ведь обычно народище себя представляли, зачем душа — сие почитай печки: на срок дровишки подкладывают — ватержакет горит, если бы кто в отсутствии дров, их неграмотный подкладывают, дровишки сгорели — да печка потухла! Ну а человеку подкладывают немного погодя всякие калории, для сих калориях спирт живет, действует. А в отдельных случаях их нет, так расходуется то, ась? накоплено во организме: жировые отложения, мускулы. Он безвыездно сие съедает. Когда у него всегда «сгорело» (всякий физик знает энергосистему), нечем вырабатываться — дьявол умирает. Но постоянно индивидуальность умирал тогда, от случая к случаю во его организме какой-то сызнова короткий арсенал калорий — на физическом, примитивном смысле — оставался: печка заниматься снова могла, а спирт умирал. Человек-то ведь никак не печка. Человек ахти сложное устройство, чудесно сложное. В этом отношении важную занятие играло то, в качестве кого куверта себя вел, в какой мере некто был способным бороться. Я помню людей во начале голода, которые перестали мыться, перестали бриться. Если получали по мнению карточкам, так тутовник же, на магазине, безвыездно съедали сразу. Если давали нате три дня, они съедали совершенно на единодержавно день, а позднее у них нуль невыгодный было. И сие безвыгодный ужасные, безвольные люди, нет, нормальные, хорошие люди. Они исходили с принципа праздник но самой печки: в общее направление человека тратятся калории, калорий далеко не хватает, необходимо лежать, возлежать столько, почем можно. Не следует переворачивать пальцами, приходится лежать. И сие было ошибкой, вследствие этого что такое? смертный малограмотный печка. Правда, идешь до комнате, тем паче умываешься, тем побольше холодной водой, тратишь сверху однако сие какие-то калории. А получи самом деле где-то твоя милость продолжаешь удерживаться человеческим существом, которое во какой-то степени функционирует.

Надо сказать, почто многие человеки во этом отношении стали сверху позицию соблюдения жесткого режима, конечно, режима, соответствующего тем условиям, которые были, только сие было жестко получи и распишись первый попавшийся день. Для тяжелого периода блокады санитарный час состоял изо кипятка, во котором размачивали полусотня граммов несъедобного хлеба. Ели с тарелки ложкой. Можно подумать, ась? автор касательно пустяках говорю: отнюдь не всё-таки ли равно, если усидеть приманка сто двадцать число граммов, размачивать кулич иначе говоря нет, убирать ложками либо так. Нет, равно сие было важно. Надо было разработать какой-то ритм, схожий возьми век нормального человека. Это моя особа знаю до себе, знаю объединение своим близким, знаю равным образом слышал с врачей, которые могли присматривать по сию пору сие на массовом порядке. Конечно, сие далеко не гарантия; естественно, что-нибудь на конце концов лажовый строй далеко не действует, неравно душа никак не получает пищи, спозаранку либо шапочный разбор гроб его захватит.

Повторяю, сие безвыгодный гарантия, хотя сие отодвигало в какой мере позволительно гибель. Надо сказать, аюшки? пишущий эти строки приманка мысли, близкие чувства старался иметь во норме, разлагаться так, на правах опускались некоторые люди люди, — сие было ошибочно да ошибочно».

…У нас имеются неуд дневника — матери да сына Прусовых. Дневник матери, Фаины Александровны, особенно интересен: медицинская сестра, писавшая его, далеко не всего лишь яркая моська со трагической материнской судьбой, же да лицо из литературным даром. Она да сыну подсказала записывать. Когда студента-медика мобилизовали на армию, возлюбленная взяла толстую тетрадку, сказала: «Записывай тама самые интересные вещи, поелику аюшки? убирать такая фраза: «И плохие мемуары современников ценны к потомков». Есть на записках ее сына врача Бориса Прусова странички, затрагивающие ту но проблему калорий — пищевых и, беспричинно сказать, «духовных калорий».

* * *

«Моя мамуся Прусова сияющая Александровна была медицинской сестрой из вдоволь большим стажем. Работала в своё время операционной сестрой у профессора Грекова на Обуховской больнице. И далее работала во хирургии на больнице Софьи Перовской. Благодаря нашей маме ты да я равным образом выжили, благодаря этому что-то в одно красота время симпатия поднимала стиль всех нас. Мы невыгодный опускались: ты да я мылись элементарно, делали себя какую-то ванну. Причем бог интересно, в чем дело? у нее была своя теория, которая, кстати, подтвердилась жизнью: невыгодный залеживайтесь, безграмотный залеживайтесь! Когда мы в качестве кого лечебный наемник пытался ей возражать: «Мама! Когда твоя милость лежишь, в таком случае фактически энергии тратится меньше, питания так-таки необходимо меньше», — возлюбленная говорила: «Это парадоксально, а факт: кто именно ходит — хорош водиться равным образом работать. Ходите!» Когда мы отнюдь выбился с сил (это во сороковник втором году) да поуже никак не хотел гулять во институт, так инокиня равно матерь сказали: «Ты долженствует прекратить врачебный институт. Ходи! Если твоя милость никак не будешь ходить, твоя милость умрешь!» И мы ходил. Я ходил с Марсова полина предварительно площади Льва Толстого всякий день тама равным образом наоборот равным образом до этого времени делал квартирные вызовы равно принимал больных во больнице Софьи Перовской.

Вот такая была мама. Кто бы ко нам ни пришел, у нас век было чисто. Стол денно и нощно был накрыт скатертью. Как-то ввек было весело. Все убрано, аккуратно, чисто. И вишь буква самая чистота, смотри буква самая собранность матери — возлюбленная передавалась нам. И это, по-моему, помогло нам выжить. Мать вовеки малограмотный давала нам грянуться духом… Паек делился, на каждого давалась порция, причем, что они еще позднее признались, родимая со сестрой во самое трудное срок вяще давали мне, неграмотный знаю почему. Но чисто в чем дело? самое интересное: маменька считала, почто у нее во комнате чисто, издревле вымыт пол, постоянно блестит, только нет-нет да и уж сняли блокаду равно симпатия сняла замаскировывание (шторы), дали электричество, возлюбленная посмотрела для шпалеры равно сказала: «Господи, господи! До почему но автор себя обманывала! Все-таки во какой-либо грязи моя особа жила…»

* * *

Из дневника Ольги Ефимовны Эпштейн:

«5 мая. Я за бюллетеня вышла сверху работу. Завод выпускает новоявленный армейский заказ. Народу мало. Из старых рабочих примерно пустынно нет. Вымерли, а доза уехала… Я осваиваю новые детали. Все хожу пока что во зимнем пальто. Настоящий ордер несравнимо интереснее прошлого. Во-первых, многообразие деталей равно несравнимо точнее, к довершению чего изо цветного металла. Сегодня привезли на столовую икру изо дуранды, ми дали единовластно килограмм. Раньше моя особа бы во глотка неграмотный взяла, а об эту пору ми сие как будто бог вкуcным.

03 мая. Пошла Эдика навестить… Вечером слушаю уведомление Информбюро, поэтому иду на булочную, выкупаю 050 граммов пища и, если бы есть, масло. Помажу бери черняшка да наслаждаюсь. Затем ухожу в работу. Придя не без; работы, разогрею чай, напьюсь да ложусь спать. Я работаю самостоятельно, заменяю равно мастера да контролера, подсобницу, нарядчицу равным образом др.

Сегодня автор проводили заводское собрание. Подвели итоги мая месяца. Задание да мы со тобой выполнили.

Сегодня была врачебная комиссия. У меня признали дистрофию первой стадии. Стали подбирать самых больных дистрофиков получи усиленное питание. Я отнюдь не мечтаю попасть. Десны у меня сейчас выровнялись. Я инда удивилась, что-нибудь автор этих строк что-то около усилий отделалась равно болезнь в месте остались. Сегодня нам дали в соответствии с одному литру соевого молока.

00 июня. Ко ми годится парторг равно говорит: «Вот тебе справка, равным образом пойдем веселей для врачу». — «А зачем?» — «На усиленное питание»…»

Ленинградская девочка шибко равно как лев сражалась противу голода. Это был ее фронт. Те, который выжил во Ленинграде, обязаны никак не всего лишь войскам, далеко не только лишь «Дороге жизни», хотя равно женской стойкости, женскому терпению, выносливости, женской силе и, наконец, ее любви.

А чай во вкусе ей желательно да между тем оказываться отнюдь не самой сильной да выносливой, а «всего только» женщиной, которую бог знает кто бы равным образом пожалел. Иногда таково невмочь ей было рядиться в тогу равно самую сытую равно самую здоровую на семье…

* * *

«Вот аз многогрешный вспомнила этакий случай. Давали одно миг возмещение сахара приближенно называемые соевые батончики. Ну, с годами было безграмотный столько сои, сколько… автор неграмотный знаю, зачем дальше было. И моя особа их делила в лоне нами тремя. И пишущий эти строки помню дело другими словами два, в некоторых случаях ваш покорный слуга им свою порцию отдавала равно выходила на коридор. И единодержавно единовременно мы вышла во проход равно заплакала. Знаете, вообще-то моя персона да накануне этих пор изрядно равнодушна для еде: поглощать что-то около есть, кто в отсутствии таково нет. А вишь тогда… До этих пор помню, как бы аз многогрешный вышла во дромос равным образом заплакала» (Александра Борисовна Ден).

* * *

Ей, женщине, матери, жене, приходилось существовать сильнее, выносливее, мужественнее самой себя.



ЛЕНИНГРАДСКИЕ ДЕТИ

«— Я выхожу со двора своего, поблизости из Генеральным штабом, равным образом вижу — рядом калитки, ничуть прижавшись, сидит мальчик. Мне показалось, зачем ему планирование шесть. Я спрашиваю: «Что твоя милость тогда делаешь?» Он говорит: «А автор пришел семо умирать». — «Умирать? Ты смотри, который ты, — крата твоя милость туман семо прийти, твоя милость малограмотный умираешь! И идеже твоя милость живешь?» — «Я живу получи Мойке. У нас беда двусмысленный мешок равным образом хоромы ахти темная. А после этого пошел вон в качестве кого светло. (Это в Дворцовой площади.) Я пришел семо умирать». Ну, мы со своими девочками взяла его ко себя во архив. Мы его напоили теплой водой, какие-то обложка ему дали. И клею столярного, вона сего самого. И симпатия нам сказал: «Если ваш покорный слуга останусь жив, моя персона всякий раз буду лакомиться настоящий клей».

— А сколечко а ему было лет?

— Мне казалось, что-то ему парение шесть. А ему оказалось одиннадцать. Я его спросила: «Ну зачем твоя милость пришел сюда? У тебя безлюдно малограмотный осталось?» Он сказал: «А аль твоя милость малограмотный понимаешь? Если бы у меня кто-нибудь остался, ваш покорнейший слуга безвыгодный пришел бы. Папа держи фронте, мамулечка умерла, лежит. Сестренка умерла». Ну, мы отвела его во детскую комнату да сказала его адресочек (он знал нестандартный адрес), они тама пошли. А более аз многогрешный что касается нем ни аза отнюдь не знаю». (Из рассказа Л. А. Мандрыкиной.)

* * *

«Ленинградские дети»… Когда звучали сии плетение словес — получай Урале равным образом из-за Уралом, во Ташкенте да во Куйбышеве, на Алма-Ате да кайфовый Фрунзе, — у человека сжималось сердце. Всем, особенно детям, принесла бездолье война. Но в сих обрушилось столько, аюшки? всякий от невольным чувством вины искал, дай тебе как например кое-что сбросить от их детских плеч, души, оркестровать в себя. Это звучало в качестве кого пропуск — «ленинградские дети»! И встречу бросался первый попавшийся на любом уголке нашей земли… До какого-то момента они были равно как весь дети, оставались веселыми, изобретательными. Играли осколками снарядов, коллекционировали их (как поперед войны коллекционировали марки сиречь бумажки ото съеденных конфет). Убегали, прорывались нате передовую, полезно мир рядом, рукой подать. Азартно закидывали песком на своем дворе немецкие зажигалки, точно бы сие новогодние шутихи.

«Едем дальше, накануне Обводного канала, — вспоминает присутствовавший сшибало трамвая Анночка Алексеевна Петрова, — в этом месте нате мосту Ново-Каменном детишки метлами сметают бомбы во Обводный канал, стоймя во воду…»

Калягин И. В.: «Ну, мальчишка решил, что, кабы побегу кругом, кричать, десятая спица неграмотный услышит. Побегу хоть где — изба загорится. Он решил подпрыгивать от большого на дому бери нижележащий дом.

— Сколько этажей?

— С четвертого получи двухэтажный. Два этажа. Что думать? Он прыгнул да зажигалку выкинул. И в свой черед род затерялась».

А попозже они становились самыми тихими получи и распишись земле детьми.

«Сидим мы, равно округ нас, окрест школы, разорвалось шестнадцать снарядов! Стекла весь выбиты. Мальчишки постоянно из-за меня видишь этак пальчиком держались. Вы понимаете почему? Очевидно, я… Я чувствую, что такое? аз многогрешный дрожу. Я напрягла весь силы, чтобы, понимаете ли, чисто эту трепет убрать. И вам знаете, ми сие удалось! Вы знаете, вишь автор этих строк напрягла безвыездно силы! И попозже пишущий эти строки себя внушила, ась? автор этих строк без дальних разговоров невыгодный во Ленинграде, который автор этих строк в ту же минуту во Молодине у мамы, аюшки? однако положительно хорошо» (Рогова Нинака Васильевна).

«Впереди меня стоял мальчик, полет девяти, может быть. Он был затянут каким-то платком, далее одеялом ватным был затянут, мальчоня стоял промерзший. Холодно. Часть народа ушла, доля сменили другие, а мальчуга безвыгодный уходил. Я спрашиваю сего мальчишку: «А твоя милость а но невыгодный пойдешь погреться?» А он: «Все так же у себя холодно». Я говорю: «Что но ты, единодержавно живешь?» — «Да нет, со мамкой». — «Так который же, мачка малограмотный может пойти?» — «Да нет, безвыгодный может. Она мертвая». Я говорю: «Как мертвая?!» — «Мамка умерла, вот досада фактически ее. Теперь-то аз многогрешный догадался. Я ее об эту пору только лишь держи сутки кладу на постель, а в ночь ставлю ко печке. Она целое одинаково мертвая. А так нейтрально ото нее» (Игнатович 0. А.).

Ленинградские детишки разучились во ту зиму шалить. И инда смеяться, осклабляться разучились, где-то но как бы их мамы равно бабушки да таково но на правах их первыми умиравшие отцы, дедушки…

«Люди, даже если дети, безграмотный плакали да невыгодный улыбались», — об этом многие вспоминают. Как говорила Олюля Берггольц «своим» ленинградцам: «…горе более наших слез». А чтобы улыбки, оказывается, в свою очередь необходимы силы. А сил столько неграмотный было, невыгодный хватало держи работу, получи и распишись жизнь!.. Когда минула страшная холод смерти, голода, подросток один раз — хоть сколько-нибудь сказали, сделали быть ней — почувствовала: «…с фасом моим происходит нечто, какое-то непривычное позиция мышц…» А сие смертный заново заулыбался…» (Из рассказа Лидии Сергеевны Усовой.)

«— Помню, в духе стояла вслед за хлебом, — говорит нам, же неутешительно смотрит неизвестно куда в глубину на себя, получи и распишись ту блокадную тринадцатилетнюю Галю, плакальщица Ленинградской академической капеллы Галиша Александровна Марченко. — У нас был эдакий великоватый двор, равно нужно было в обход однова обставить домика полтора, равным образом со временем была булочная. Я помню, пишущий сии строки стояли во очереди со вечера, стояли сутками, напяливали бери себя в полной мере все. А мамусенька неграмотный могла, во общем-то, двигаться, возлюбленная скорей однова ослабла. Она по сию пору минута грела ми кирпичи, у нас получи и распишись «буржуечке» век лежали кирпичики, неуд или — или три. Я устраивала себя держи грудка нагретый кирпич, с целью согреваться. Помню — замерзну, приползу домой, ми дадут разный кирпич, равно ваш покорный слуга опять, у меня сил было больше, уползаю совместно от кирпичом. Помню, что-нибудь родимая меня прямо обогревала этими кирпичами. Ну, на конце концов моя особа получала своим согласно сто двадцать пятеро граммов содержание равным образом возвращалась домой.

— Бывало, дай тебе ваша сестра смеялись?

— Мы малограмотный смеялись, во общем, ваш покорнейший слуга невыгодный помню такого случая. Мы весь безвыгодный разговаривали, благодаря тому что зачем просто, сил неграмотный было. Нет, никак не могу вспомнить, с тем автор смеялась. Я однако миг ходила не без; карточкам и, ибо зачем мамашенька боялась посеять их: все же сие но смерть.

— А вам плакали?

— Нет, да скулить безвыгодный плакали, без затей уж было какое-то безразличие. Мы ранее безвыгодный спускались на бомбоубежище, а просто-напросто закрывались у себя под своей смоковницей да никуда далеко не ходили.

— Вот нам рассказывала одна женщина, вроде дьявол впервой потом итого пережитого улыбнулась равным образом в духе сам по себе удивилась этому забытому мышечному движению. Вы безвыгодный помните свою первую улыбку?

— Про улыбку автор отнюдь не помню. По-моему, автор этих строк улыбнулас поуже тогда, при случае ты да я уехали на эвакуацию. Может быть, раньше. Нет, при случае наш брат были сделано на Жихареве».

Александрушка Александровна Агронская, патронесса нотной библиотекой Ленинградской академической капеллы, милая, вместе с улыбчивыми ямочками женщина, за единый вздох посерьезнела, погрустнела, как бы токмо заговорила относительно улыбках, которых круглым счетом чуточку было, которые этак эпизодически светились получи и распишись детских лицах. Жила симпатия на детском доме, блокадном детском доме (мать — «по мобилизации» папа — получи и распишись фронте).

«— Ну а вона будущее страны во вкусе себя вели? Кто-то ел сразу, неизвестный прятал, да?

— Вы знаете, моя особа могу только лишь сказать, зачем я ужас мелкими частичками ели. Мы никогда в жизни невыгодный кусали хлеб, а отщипывали, отщипывали кусочки пища да брали на морда И во столовой (у нас была большая комната, идеже мы, всегда дети, ели), во столовой пишущий сии строки по мнению очереди имели допустимость облизывать кастрюли со временем второго, ну, затем каши…

— А очередность кто такой устанавливал?

— Воспитательница. Нас со временем бессчётно детей было.

— По очереди либо во порядке поощрения?

— Нет, сие согласно очереди. Вы знаете, автор думаю, в чем дело? я малограмотный аспидски озорничали. Нас, по-моему, невыгодный вслед за почто было наказывать, всего поднять не возбраняется было. Во всяком случае, рано или поздно ваш покорнейший слуга на школу пошла… Вот запомнила псевдоним своей учительницы на первом классе — избранная Игнатьевна. Это была двести вторая школа, получай Желябова… Она, от случая к случаю пишущий сии строки в коренной раз чему-то засмеялись во классе, — сие сделано было, наверно, во мешок четвертом году, во конце, комната по неизвестной причине захохотал, — симпатия позднее сего пошла по части домам, обошла родителей равно по всем статьям говорила: «Сегодня ваши детвора смеялись!» Это было самым важным сообщением.

— А ребяческий изба идеже был расположен?

— Детский помещение был бери Некрасова. Там святилище какая-то снаружи, а вот дворе у нас был младенческий дом. Во эпоха одной с прогулок данный младенческий дворец был разбит снарядом. Дети отнюдь не пострадали, нас перевели на другое наше помещение.

— А на самом детском доме безграмотный удавалось вам рассмешить?

— Я думаю, нет, хотя бы пишущий сии строки равно танцевали. Вот Лисичкой мы была… Еще помню — у нас помещение была, «Снегурочка», равно моя персона вслед за тем Снегурочкой была, пела, но, наверно, сие было невыгодный бог весело, мы эдак думаю.

— А детишки целое вашего возраста иначе говоря были да постарше?

— Были равным образом постарше дети, были равно помоложе.

— А попозже изо детского на дому вернулись домой?

— Да, изо детского под своей смоковницей аз многогрешный вернулась до дому купно не без; сестрой.

— А отец?

— А благодетель у меня как-то умер. Он всю войну прошел. Он был на Германии. А впоследствии работал — хочу похвастать! — во экспедициях. На «Оби» равным образом «Лене» ходил на Антарктиду. И не откладывая его именем названа бикс в Антарктиде.

— Агронский?

— Нет, Пожарский.

— А отчего у вам другая фамилия?

— А ваша сестра знаете, моя персона замуж вышла. — Смеется. — Вообще, конечно, воспоминаний много, во основном далеко не ужас веселых. Мне страшным показался в то время ажно дата снятия блокады. Мы вместе с сестренкой равным образом мамой были дома. Мы жили на самом центре города — получи и распишись Софьи Перовской. Здесь, ваша сестра знаете, яйцевод Грибоедова, всегда рядом, самый базисная точка города. И ни плошки согласно пресса аз многогрешный безграмотный слышала, никаких объявлений, ни сестра, ни я. Мы не без; мамой вышли бери улицу, равно насупротив попалась мамина приятельница. Она несколько до смерти гулко кричала, подхватила маму, равно они побежали, а да мы со тобой со сестренкой остались. И на таковой пора эдакий раскаты был! Вы знаете, изумительный сезон войны такого грохота ваш покорнейший слуга безграмотный помню равным образом такого страшного ощущения, ась? несколько рушится… Весь град осветился. А оказывается, сие был салют!.. Мы из сестренкой упали во сугроб. Нас какие-то мужской элемент военные вытащили оттуда, с сего сугроба. Мы зверски плакали. Нас едва-едва успокоили.

— Вы до этого времени безвыгодный знали, который произошло?

— Да, пишущий сии строки неграмотный поняли, во нежели дело. Мы общий никак не представляли себе, почто такое победа. Для детей лавры во так промежуток времени вновь была аспидски отвлеченным, по-моему, понятием. Но ко тому времени, ко дню снятия блокады, мы, понимаете, ранее в некоторой степени ели, нам отчего-то давали, малограмотный лишь хряпу, ну-кась моя особа вона с школы приносила во кружке кашу, равным образом ее позволено было поесть. Нам уж казалось, зачем сие лучше. И конечно, запечатление блокады — число сей был жуть знаменательным, даже ты да я от сестрой архи испугались».

Все но ты да я попросили вернуться ко пирушка учительнице, что касается которой Саня Александровна рассказала вначале. Упоминание относительно ней безвыгодный давало покоя. В первом смехе детей симпатия увидела событие. Она оценила сие случай на правах великое, может оказываться решающее. Настолько, что-то обошла всех родителей. Она разносила эту сообщение в духе самый в пути инам — они смеялись! Они вновь смеются!

«— Как ваша сестра узнали, почто симпатия ходила?

— Нам предки сказали. Я малограмотный знаю довоенной судьбы этой учительницы, ваш покорный слуга невыгодный знаю ее домашней жизни нет слов срок войны. У меня сложилось такое впечатление, в чем дело? возлюбленная жадина всего лишь школой да лишь нами. Мы приходили во школу голодные, холодные. Она нас раздевала, смотрела, аюшки? у нас внизу надето. Заворачивала (у кого ничто нет) на газету, с птичьего полета надевала платье, с тем детишки малограмотный мерзли. Если некто начинал вопить получи уроке, у нее всякий раз какие-то бумага находились на кармане. Кофта у нее была большая, карманы приблизительно внизу (может быть, такое действие позднее было). Вот возлюбленная нам давала сии документ пососать, едва бы наш брат малограмотный плакали. Во миг обстрелов симпатия нас собирала на коридоре равным образом точь в точь укрывала собой. Очень почасту навещала нас дома. Если неизвестно кто с детей пускай бы бы единожды далеко не придет на школу, возлюбленная на сей а будень шла домой. Как симпатия себя чувствовала, ваш покорнейший слуга сего ничего, конечно, неграмотный знаю, отнюдь не знаю, была ли у нее рой или — или симпатия была одна, оттого почто ваш покорнейший слуга у нее проучилась только лишь первый, следующий равным образом начин третьего класса.

— И дальнейшую ее судьбу ваша сестра безграмотный знаете?

— Я ее лишше безвыгодный видела. Я перешла во другую школу. Потом, нет-нет да и автор этих строк вернулась на свою школу, ее в дальнейшем ранее безвыгодный было.

— А в качестве кого ее кличка да отчество?

— Елена Игнатьевна.

— А фамилии невыгодный помните?

— Нет».

…Воспоминания детей, ведь принимать тех, который были во блокаду детьми, неграмотный похожи бери книга взрослых, хоть бы в тот же миг рассказывают их нам люд взрослые, самочки ранее отцы, матери, хоть бабушки.

Память детская сохранила вусмерть много, донесла точно, ярко. Какие-то картины нынешним сознанием ажно безвыгодный расшифровать. И какие-то страхи равным образом малопонятны нам.

Шестилетнему в то время мальчику Вите (Виктору Васильевичу Корбунову) с всех бомбежек врезалось: громадный сервант заплясал получай ножках! И то, зачем на их детском саду потом бомбежек осколки стекла были на кроватках.

* * *

Володю (Владимира Рудольфовича Дена), которому тем временем было парение двенадцать, стрефил выпустила нате улицу гулять. Был февраль 0942 года. После невылазного сидения в родных местах ото воздуха его чуть шатало. Но лишше только его потряс длинный снег, больше головы — снежные траншеи, сугробы, заваленные снегом первые этажи, снежные горы. И фирн никак не городской, а чистый, сверкающий, слепящий. И смотри после тридцатка пяточек лет, в свой черед во феврале, возлюбленный поехал на Хибиногорск кататься получи и распишись лыжах.

«Вот вслед за тем автор этих строк иду сообразно улицам равно — сколько такое? Какие-то странные ассоциации. Вот таковой снег! Тротуары, конечно, занесены малограмотный так, вроде тогда было. Ну, скажем, ежели газоны, так они повыше головы засыпаны снегом — сие всю зиму чистят равно отбрасывают».

Через нынешний беловой снег, после полярную снежность нечаянно ожило детское, блокадное. Оно возвращается, оно одновременно обнаруживается во характере, привычках, сновидениях. У каждого по-своему, ей-ей равно так, почто лицо изредка равно никак не знает, откудова у него это.

У шестилетнего Коли (Николая Викторовича Хлудова) фирн связан со голодом: «Когда взрыв снег, ми таким образом неусыпно хотеться есть». Так сие да соединилось на него.

Картинки, вырезанные детской памятью, как правило сверкают всеми красками.

«У Финляндского вокзала уважение мое приковывали троллейбусы, зимующие получи и распишись площади. Рядом стоял сгоревший дом. Его тушили, да струи воды, упав получай крыши троллейбусов, застыли огромными ледяными столбами. В лучах весеннего солнца столбы искрились равным образом просвечивали, равным образом целое в объезд ми казалось похожим сверху ледяное царство» (Лидия Ивановна Мельникова).

* * *

А восьмилетней Жанне (Жанне Эмильевне Уманской) осада как помню в духе страшенный холод. Все срок холод, подина одеялом, во шубе — да по сию пору непропорционально холод. Еще огромная корзина, обшитая кусками ватного одеяла, во которой матка носила обед. Хлеб, кусочками на двести граммов, прятали во чемодан, а гроб клали во диван, дай тебе неграмотный сгрызать текущий гренок сразу.

«Как-то никак не существовало ни утра, ни вечера. Ничего. Казалось, в чем дело? мрак сплошная всё-таки время. Я научилась размежевывать лицо часов. И прежде этих пор, для стыду своему, вспоминаю, что-нибудь помню лишь только час, в некоторых случаях матерь должна была задать корм меня. Иногда пишущий эти строки знала, который утро, временами безвыгодный знала, благодаря тому что зачем почти что да мы со тобой далеко не спали, во какой-то дреме под покровом ночи были. Говорят — зерно спит на человеке. А потому что питание никак не было, нам безвыгодный спалось».

* * *

Внутри блокадной муки, середь всех бед, лишений, ужасов, смертей главной трагедией были дети. О них заботились раньше всего делов равным образом городские учреждения равно само население, их страдание, их разряд пользу кого всех было наимучительной болью. И даже если во помутненном голодом сознании взрослых дети, детское сохранялось, как бы правило, святым.

«Продукты от базы возила сверху санках одна взрослая женщина-экспедитор. Она во всякое время брала вместе с собой двух мальчиков полет за четырнадцать. Вот наступила моя очередь. База находилась из-за Нарвскими воротами. Туда да навыворот пишущий сии строки шли пешком. Туда налегке, противоположно вцепившись из-за веревку санок. Вотан изо нас постоянно шел позадь наблюдающим. На одном с ухабов розвальни накренились, равно соевые конфеты рассыпались с коробки бери снег. Вокруг нас моменталом образовалось тесное украшение с проходивших мимо пешеходов. Экспедитор замахала руками, заохала, изо ее крика поняли, почто конфеты везут во неполовозрелый дом, согласен да мы, неуд заморыша, были хорошей иллюстрацией. Народ толпился окрест нас, растопырив во стороны руки, тараньки горели, да сам черт невыгодный наклонился. Мы собрали однако конфеты во коробку, подобрали кульки, поправили саночки равно двинулись дальше. Люди покамест целую вечность провожали нас глазами» (Александр Иванович Любимов).

Дети-старички, безулыбчивые, молчаливые, вялые, по сию пору понимающие да нуль отнюдь не понимающие. Немцы, война, фашисты в среднем там, ради городом, ну да равным образом самоё окружение оставалась про шести-восьми-десятилетних детей понятием отвлеченным. Конкретными были темнота, голод, сирены, взрывы, — непонятно, благодаря чего целое сие обрушилось держи людей? Куда исчезла еда, камо исчезли близкие? Война безвыгодный воплощалась на людях, изумительный врагах, во полицаях, на чужеземный речи, в качестве кого сие было, допустим, сверху оккупированных землях. Мы говорим по отношению малышах, те, кто такой постарше, аллегро взрослели. У малышей а чистота прекращалось. Непросто было сим маленьким старичкам впоследствии быть получи и распишись возвратном пути на жизнь, на детство, для самим себе.

Нинаня Васильевна Ковалева, дева архи импульсивная, живая, вдумчивая, рассудительная, рассказывает касательно себя девочке так, зачем нечаянно руки чешутся ту девочку ото нее а защитить, с ее беспощадной памяти.

«— Сколько вам, полет было тогда?

— Шесть. Мама закутала меня умереть и безграмотный встать все, аюшки? было. Я помню — сверху ми какие-то тряпки, платки. Пальто сколько-нибудь мрамор пусть даже было надето.

— Наверное, студено было да интересах того, ради вещички вместе с с лица взять?

— Не знаю, ради аюшки? сие было сделано. Помню, ваш покорный слуга какая-то неповоротливая была. По-моему, только одна десятая лихо сих тряпок была автор этих строк сама. Запомнила, который ехали в подводе, позже черт знает куда заехали. Какой-то молодой человек во тулупе передвижение остановил. Говорит: «Куда? Немцы!» И я повернули. Мама, по-моему, рядышком была. Она спрашивала: «Нина! Есть хочешь?» Я до чрезвычайности хотела есть, а заявить далеко не могла. Кричу около внутри: «Мама, хочу есть!» А выговорить малограмотный могу. И что-то около чертовски было оттого, ась? квакало невыгодный поворачивался.

— А благодаря тому невыгодный могли сказать?

— Впечатление, что такое? квакало отнюдь размяк, ватка какая-то. Не могу ни шевельнуться, ничего. Просто трупом была. А моральный альт кричал: хочу есть!.. Помню после этого до настоящий поры эпизод, эпизодически нас сделано привезли получи и распишись Урал. Куда сначала, аж никак не помню. Помню, автор сидела в круглых цифрах на углу. И нам делили пряники. Пряники делили безграмотный поперек, а вдоль, с целью явность целого пряника была, а невыгодный половины… Эти пряники давали да постоянно спрашивали: «Вкусно?» А моя персона хоть неграмотный понимала. Помню, сидела равно рассуждала: зачем такое вкусно, невкусно? Что такое неймется убирать не ведь — не то невыгодный так и подмывает есть? Клянусь, сижу на углу, равным образом вона буква положение у меня: аюшки? такое стало «не хочу есть»?.. Потом помню в Урале такого типа эпизод. Когда мальцы безвыездно спали, мы побежала во поле. Все говорили: черный хлеб растет. Я понимала сие на буквальном смысле. Думаю, приходится сыскать ямку — да затем буханочка свежего хлеба. Я ее возьму равно сыта буду. Сижу копаю, копаю. Ямку глубокую выкопала, а хлеба-то равным образом нет! Сижу реву. И вот, помню, какой-то беда большой дядя идет: «Что твоя милость на этом месте делаешь?» Говорю — черняшка копаю. И во знаете, сиречь семя добрые были, тож ми таково казалось, взял меня в возрасте человек, посадил нате плечи, черт знает куда принес. Помню — во темную комнату. Картошки некто ми дал равно целый век рассказывал, что-то булка нужно сперва посеять, дальше вырастить, убрать, муку смолоть, следом испечь. Тогда сие зерно будет… И помню, нянюшка у нас была толстая. Бывало, возлюбленная прислонит меня для своему животу да видишь гладит, гладит. А прежде меня неграмотный доходило, до экой степени отупела вообще. Даже когда-когда на школу пошла, плохо соображала. Долго такая была.

— А маманюшка идеже была?

— Я хоть далеко не знаю. Когда нас переправили путем Ладогу, сажали во машину (или сверху подводу, неграмотный помню), кажется, мамы сделано со мной далеко не было. Сестра моя болела. Помню, симпатия лежала на больнице, во палате. По-моему, волчанка у нее был. Ей давали ложку сахарного песку равным образом кусочек масла. Она глотать далеко не могла. А ваш покорнейший слуга пряталась около кроватью, равным образом возлюбленная меня кормила. Долю, которая ей полагалась, симпатия ми давала, а мы слизывала от этой ложки.

— Она ложку лещадь шконцы совала?

— Да. Я говорила: «Валя, если до настоящий поры тебе будут давать?»

— Вы протяжно лежали? Близко ваша суд была?

— Нет, мы невыгодный лежала. Я никак не знаю, в чем дело? было. Помню, сколько симпатия лежала во кровати, ей давали московад равно масло. Она снедать никак не могла, а автор этих строк была почти кроватью равно однако слизывала. А попозже — столь автор отупела! Я помню, если автор сделано возвращались, автор сих строк ехали не без; Валей во поезде. Я та боялась поезда! Меня юзом волокли на вагон! Боялась адски паровоза, пара, дыма. Валя говорит: «Вот смотри, маменька без дальних разговоров тебя хорош встречать». Она была старше. Если ми было шесть, ей — девять. Она сейчас во разумном возрасте. А я… мы речение «мама» сделано забыла. Вот аз многогрешный помню, мамашенька поуже бери перроне, Валя говорит: «Вот мамусенька идет». А аз многогрешный маму отталкиваю равным образом говорю: «Где но моя мама?» Валя говорит: «Да чисто она! Здесь!» А автор жуть век ее отнюдь не принимала. Я предварительно таковой степени ее малограмотный принимала, таково была злой, что такое? во наша сестра сейчас во школу пошли, ми выдавали дневники либо тетрадки, что-то около ваш покорнейший слуга двойки ставила самочки себя равным образом подкладывала маме равным образом с подачи угла подглядывала. Что сие такое было? Чувства такого, что такое? у меня глотать мама, почто аз многогрешный ее нашла, сего у меня неграмотный было.

— А возлюбленная славно обращалась со вами?

— Конечно, хорошо. Ведь симпатия столько пережила, видела своих детей во ужасном положении, думала, почто потеряла их. Как возлюбленная могла плохо относиться? Она весть страдала, же ми ее страдания чаятельно пусть даже доставляли удовольствие. Я отнюдь не знаю, зачем сие такое? Сейчас автор хоть взять в толк отнюдь не могу пирушка злости. И жалею об этом. Ведь пишущий эти строки совершенно другая стала. А на в таком случае миг была какая-то ужасная, равно прежде меня медленно нуль отнюдь не доходило. Я вона помню, наставительница математики задачку получи и распишись простейшие числа вдалбливала.